Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд Страница 45

матрас. Надежды бесповоротно таяли, а романтическая аура вокруг предмета воздыхания сгущалась и играла все новыми красками. Сибилла стала такой бледной, что мадемуазель Верней принялась пичкать воспитанницу лекарствами, а Тереза вдруг обвинила подругу в том, что та влюбилась, и Сибилле пришлось путано, добавляя в голос нотки сентиментальной таинственности, отрицать это.

Когда девушка вернулась в Пентланд-Хаус (вернулась по просьбе матери, беспокоившейся о здоровье Джека), образ немного померк: было очень сложно поверить, даже дав волю воображению, что их встреча когда-либо повторится. Страсть стала действительно безнадежной, Сибилла приготовилась забыть де Сиона и, будучи девушкой мудрой, заставила себя привыкать к мысли о браке с одним из «ручных» юношей, давно знакомых ее родне и оттого гораздо более подходящих. Она внимательно приглядывалась к воздыхателям, противопоставляя им все тот же образ рыжеволосого мужчины в черном с серебром мундире, и рядом с ним они – включая довольно симпатичного блондина Мэннеринга – казались мальчишками, непослушными и раза в два менее мудрыми и опытными, чем сама Сибилла. В глубине души она давно и всерьез пыталась примириться с мыслью о приемлемой партии, обычной для Дарема, где одобрение брачного союза напрямую зависело от благосостояния жениха и его «правильности» в глазах семейства.

Для Сибиллы ее тайные терзания обрели трагические черты неудавшейся любви. Она представляла, как в старости поведает свою историю внукам. Ведь за кого бы она ни вышла, она всегда будет думать о Жане де Сионе. Таковы извечные нелепые иллюзии юности, не лишенные, впрочем, толики печальной правды.

И вдруг пришло известие о его скором приезде в Брук-Коттедж. Сибилла по-прежнему хранила свой секрет, что не помешало матери и Сабине догадаться о ее надеждах. Она сама выдала эту тайну в ночь смерти Джека, когда с внезапным блеском в глазах сказала: «Это Жан де Сион… Я и забыла, что он приезжает сегодня». Свет, зажегшийся в ее взгляде, не ускользнул от внимания Оливии, ибо было в нем нечто неизбывное.

А тем временем в Брук-Коттедже Жан де Сион, расстроенный проволочкой, вызванной похоронами и необходимостью соблюдать траур в Пентланд-Хаусе, дулся и раздражал всех, кроме Сабины, которую развлекали подобные зрелища. Привыкнув идти напролом ко всему, что его привлекает (совсем как в семнадцать лет, когда он записался во французскую армию, или девять месяцев назад, когда он ринулся в Аргентину), Жан де Сион не стеснялся проявлять недовольство и проводил дни на свежем воздухе, катаясь на лодке по реке или в одиночестве купаясь в море и загорая на бескрайнем белом пляже. Он то и дело ссорился с Терезой, которую знал с самого детства, и искренне, хотя и безуспешно старался быть любезным с посмеивающейся Сабиной.

К тому времени Сабина уже знала, что причиной его визита в Дарем являются отнюдь не они с Терезой. И теперь оценила собственную мудрость, подсказавшую ей вставить в приглашение (руководствуясь своим планом) следующую фразу: «По соседству живет Сибилла Пентланд. Возможно, ты ее помнишь. Она обедала с нами в прошлый День перемирия».

Сабина видела, как старательно Жан строит из себя светского льва, умеющего скрывать свои секреты. Он словно бы невзначай расспрашивал про Сибиллу Пентланд, но вопросы его были откровенно искусственными, а как-то он даже рискнул поинтересоваться, сколько продлится траур в Пентланд-Хаусе и нравится ли мисс Пентланд кто-нибудь из даремских молодых людей. Не будь он столь очарователен и нетерпелив, Сабина бы до смерти от него устала.

Молодой человек боялся лишь одного… что девушка могла каким-то образом перемениться, что на самом-то деле она не настолько прекрасна, как начало ему казаться после восьми месяцев разлуки. У Жана уже имелся кое-какой опыт (Сабина подозревала, что в действительности он умчался в Аргентину, спасаясь от неких неприятностей в Париже), и он прекрасно знал, как часто ожидания оборачиваются ужасным разочарованием. Возможно, когда он получше разглядит Сибиллу, очарование поблекнет. А возможно, она вообще забыла про его, Жана де Сиона, существование. Однако пока, после восьми месяцев грез и размышлений, Сибилла представлялась ему самой желанной женщиной на свете.

Дарем показался Жану другим миром, пожалуй, даже более свежим и оригинальным, чем бескрайние зеленые равнины, с которых он явился сюда. Он быстро понял, что местные любят говорить о том, насколько Дарем и Бостон похожи на Англию, но отнесся к этому спокойно, попросту посчитав их забавными снобами, – ведь эти земли Англию, по его мнению, совершенно не напоминали: кое-где Бостон с Даремом выглядели старинными, но без британского богатства и изящества. Они вроде бы должны были смотреться романтичными, однако же не смотрелись, а смахивали скорее на картинки из школьного учебника истории. Они были сухими… sec, думал он, предпочитая французское слово, передающее смысл одним своим звучанием.

Впрочем, его больше занимало не сходство этих мест с Англией, а отличие от нее: мрачная дикость сельских пейзажей, маленькие колонии таких чужеродных и своеобычных людей, как чехи или поляки… Все это еще ярче оттеняло несуразицу картины в целом.

С собственной страной он знакомился тщательно и энергично и вбирал в себя окружающее с особой проницательностью, свойственной чувствительной к цветам, звукам и запахам натуре.

Жан признавался Сабине:

– Понимаете, самое-то смешное в том, что я действительно чувствую себя здесь как дома. Что-то подсказывает мне, что Америка в моей крови… Нет, не Дарем, а скорее Нью-Йорк или какой-то из больших «ревущих» городов, попадавшихся мне по пути сюда.

Он говорил по-английски легко и естественно, однако не с американским, а с отрывистым британским акцентом, комкая слова и вкрапляя в разговор французские интонации. Его голос звучал богаче и глубже, чем у жителей Новой Англии, и он растягивал «р», называя Чарльз-стрит Чаррльз-стррит, а священный Гарвард – Гаррваррдом.

Юношу необыкновенно впечатлил Нью-Йорк, превзошедший все его ожидания и рассказы знакомых: он был поражен невероятной мощью и варварским блеском города, а также внушительным разнообразием языков и людей. Впрочем, Сабина, предав свою малую родину, сразу объяснила ему, что настоящая Америка – это именно Нью-Йорк, а не Дарем, в котором он будет жить.

Когда Жан говорил с Сабиной о Нью-Йорке, от возбуждения и восторга его голос звучал громче обыкновенного, выдавая в нем человека, остро ощущающего жизнь. Он даже уверил ее, что уехал из Европы не для того, чтобы туда вернуться.

– Европа уже старушка, – сказал он, – и даже если тебя там воспитали, как, к примеру, меня, то возвращаться обратно резона нет. В какой-то мере она мертва… если сравнивать с обеими Америками, конечно. Меня интересует будущее, а не прошлое. Я хочу быть там, где все бурлит…