Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд Страница 42

Что же касается О'Хары, то он пришел в весьма опасное настроение. Он был из тех, кто ценит достижения и славу не за материальные награды, а за удовлетворение от борьбы и острое наслаждение победой – особенно когда шансы на последнюю очень малы. Этот человек успел уже многого добиться. У него были дом, лошади, автомобиль, хорошо сшитая одежда; причем он знал всему этому цену – и не только в мирке Дарема, но и в трущобах и на верфях Бостона. Не питая иллюзий по поводу неидеально устроенной демократической системы, он понял (в первую очередь потому, что сам пробил себе путь со дна чуть не до вершины) одну очень важную вещь: для людей бедных политика – это некая блистательная мечта, особенно если изначально жизнь твоя была простой и заурядной. И О'Хара вел свою игру, не бросаясь очертя голову в омут. Приезжая в рабочие районы или посещая политические собрания, он вел себя как рубаха-парень, будучи братом для всех. Когда же ему надо было выступать перед большой аудиторией или председательствовать на каком-нибудь съезде, он прикатывал в сверкающем автомобиле и выходил из него в элегантном костюме, какому позавидовал бы даже член правительства – представитель верховной власти; таким образом он одновременно и добивался расположения тех, с кем начинал на Индийской верфи, и удовлетворял всеобщую потребность в чем-то более солидном и возвышенном, чем обычное колесико отлаженного демократического механизма.

О'Хара прекрасно разбирался в правилах игры и не совершал ошибок, ибо получил наилучшее образование: сумел познать самых разных людей в самых разных обстоятельствах. И теперь он воплощал в себе все, за исключением простоты, доброты и честности: он давным-давно не был ни простодушным, ни абсолютно честным, а стать добрым ему мешала безжалостность. Он (как Сабина и подозревала) видел окружающих насквозь, со всеми их мелкими устремлениями, тщеславием, недостатками и претензиями.

Тетя Кэсси и Энсон, не обладая достаточной гибкостью ума, ошибались, полагая, что его целью был их мирок. Как и все, кто привык зависеть от собственного круга и судить о людях, исходя из определенных принципов, они подходили к такому человеку, как О'Хара, со своими мерками. Для них их мир являлся всем, представляя собой вершину сущего, и они полагали, что О'Хара тоже видит его их глазами. У них в голове не укладывалось, что в действительности все с ними связанное было лишь частью его грандиозного жизненного плана и он вступил в борьбу за место среди них исключительно ради удовольствия от сражения, ибо, одержав победу, он не знал бы, что делать с ее плодами.

О'Хара и сам уже начал постепенно понимать это. Он видел, что победа дается ему очень легко, и вкус битвы терял для него свою прелесть. Раньше, сидя в гостях у Сабины, он смаковал собственный триумф, но сейчас он все реже и реже получал удовольствие от мысли: «Вот он я, Майкл О'Хара, никто… сын рабочего и служанки, однако я проник в такое общество, как даремское, и разговариваю с такой женщиной, как миссис Ричард Кэллендер».

Жизнь без борьбы казалась ирландцу пресной. Ему становилось скучно, а когда он скучал, то чувствовал себя несчастным и ему не сиделось на месте.

О'Хара родился в католической семье, но никогда не отличался ни истовой верой, ни особой суеверностью. Ему хватало скепсиса не принимать без раздумий все, что пыталась навязать церковь, однако он не был и циником, который способен удовлетвориться поддельной показной религиозностью. Долгое время он мог полагаться только на себя, и мысль обратиться за помощью к Богу или церкви не посещала его даже в самые сложные и горькие минуты. Формально он оставался католиком, потому что иначе ему бы пришлось столкнуться с враждебностью клира и тысяч искренне верующих ирландцев и итальянцев. Однако всерьез о своем отношении к религии он никогда не задумывался.

Заскучав, О'Хара утерял былую страстность и ощутил некую растерянность. Даже его приятели-политики в Бостоне заметили произошедшую в нем перемену и начали жаловаться, что он не проявляет достаточного интереса к кампании по выборам в Конгресс. Временами он вел себя так, будто ему безразлично, выберут его или нет… и это Майкл О'Хара, личность для партии весьма ценная, человек энергичный, проницательный, добивающийся едва ли не любой цели!

Сам же он прилагал все усилия к тому, чтобы никто не догадался о причине этого странного оцепенения, тревожащего его ничуть не меньше, чем соратников по политической борьбе. Он остро ощущал нехватку в своей жизни чего-то глубинного и очень важного. Бездействуя и томясь, он впервые заглянул внутрь себя. Чудесная, блистательная пора молодости, когда все кажется частью прекрасной игры, миновала: О'Хара чувствовал приближение зрелости. Будучи от природы темпераментным и страстным, любящим жизнь во всей ее полноте, он осознал перемену с острой печалью. Ирландца страшила мысль о том, что он переходит на иные скорости, снижая темп, и этот страх наполнял порой его душу меланхоличной щемящей тоской.

В такие минуты он с предельной честностью обозревал все, чего добился, и находил результаты до горечи мизерными, хотя список достижений у него был внушительный. О'Хара определенно, в сравнении с теми, кто обычно занимается столь грязным делом, как политика, являлся человеком чести, чураясь мелочной злобы и нечистоты, коими запятнал себя не один представитель того самого священного даремского мирка. К тому же он мог потягаться с любым из них самостоятельно заработанными капиталами, и победа была бы на его стороне. Однако ему уже исполнилось тридцать пять лет, и жизнь начала блекнуть; он растерял прежние пыл и радость, заставлявшие его подниматься на рассвете, полнясь животной силой и с головой, едва ли не разрывающейся от блестящих идей.

Но когда его опасная пассивность приблизилась к апогею, О'Хара внезапно обнаружил, что к нему вернулся давнишний восторг, ранее посещавший его при пробуждении, и причиной тому были вовсе не головокружительные замыслы. Он опять ощутил интерес к жизни, ибо знал, что очень скоро увидится с Оливией Пентланд. О'Хара вставал чуть не затемно, готовый немедля вскочить на коня и мчаться по лугам к заброшенному гравийному карьеру, чтобы, замерев, смотреть, как она приближается к нему по покрытой травой росе, сияющая, как ему казалось, ярче восходящего