Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 2

раздражение и усталость плоти: страстные молодые еврейки, толстые, горячие, пахнущие густыми женскими запахами, роились вокруг него чувственными волнами, наклонялись над ним, когда он сидел за своим столом, нарочно прижимаясь четко выделяющимися сосками своих тяжелых, похожих на дыни грудей, к его плечам; медленно, очень эротично, придвигались к нему своими животиками или будто невзначай терлись полными бедрами об его ноги. Они смотрели на него, приоткрыв влажные алые губы, через которые виднелись неприлично дразнящие красные язычки, и садились в первых рядах аудитории в одежде, вырезы и разрезы которой были явно слишком провоцирующими и неприличными, глядя на него круглыми глазами, в которых плескалась смесь непристойности и невинности. Они скрещивали ноги с нарочито бесстыдным и наивным видом, обнажая шелестящие, в рюшах и кружевах, шелковые подвязки и спелую плоть своих тяжелых бедер.

Таким образом, ко всей усталости ума, ужасу и измученности души примешивались тысячи эротических образов, воображаемых сбитой с толку и обезумевшей чувственностью: они роились вокруг него, как воплощение всего сумасшедшего, раздраженного голода, желания и ярости, которые Юджину довелось познать в городе, как будто страшное бессловесное возбуждение человека, голодающего посреди огромного поля, засеянного плодами; человека, умирающего от жажды перед сияющим чистым родником; как проклятое издевательство, кошмарное видение гордой, сильной и надежно запертой плоти, чувственных форм в аду, вечно рядом, вечно ощутимых, но которые невозможно познать, заполучить или даже просто коснуться.

Ох, эти девушки, эти гордые и страстные еврейки со своей янтарной плотью, вышколенные для брака, натасканные во всех эротических искусствах, обученные дразнить и обманывать, с их похотливой осторожностью и горячей девственностью, сгрудившиеся вокруг преподавателя захлестывающим чувственным приливом! С видом бездумной невинности, с быстрыми взглядами, полными темного издевательства, они бросались к нему, дышали полной грудью, мягко и тепло, кокетничали, дразнили, обольщали взглядами и жестами, засыпали вопросами тривиально, агрессивно, бесполезно — с прекрасным телом, но совершенно без разума, сосредоточенные только лишь на соблазнении, подстрекаемые, возможно, какой-то непонятной верой, что все продвижения, поощрения и награды во всех делах и вообще в жизни проще всего достигаются именно так; и другие, с умами и телами, настроенными на какую-то болезненную смесь резкого протеста, борьбы и обольщения, которые провоцировали эротические размышления в их душах:

— О, но я же не… согла-асна с вами совсе-ем! Это не то, что я увидела в этом произведе-ении, совсе-ем! Я думаю, что вы очень уж придира-а-етесь… Я не согла-асна с вами совсе-ем! — Звучные девичьи голоса, горестные, уязвленные, кудахтающие и одновременно чувственные. с глубокими нотками, предвещающими созревшую истерику, то поднимались, то опускались, ныряя в волны жирного, сочного протеста.

Слушая, протестуя, издавая свои теплые, куриные, пернатые крики, они, казалось, говорили: «О, придите и возьмите меня, сломайте меня, но я не согласна с вами совсе-ем! Ко-ко-ко-ко-ко! Ой, что-о, нет, мы, мы не будем, мы не согласны с вами совсе-ем!» — богатые, уязвленные волны горестного протеста, угрозы надвигающейся истерики пробуждали в чуждой душе мощный всплеск желания и юмора, волны дикого удушья от смеха, смешанного с любовью и похотью, когда этот некто чуждый слушал чувственные, жалостные, кудахтающие возмущения душ еврейских девиц.

Еврейские женщины были стары, как сама природа, и округлы, как сама земля: они все состояли из изгибов и кривых. Они ходили к стенам плача, стенам смерти и любви в течение семи тысяч лет. Сильные, судорожно напряженные лица евреев были спелы и зрелы и выражали горе и мудрость, и все изгибы и кривые душ еврейских женщин оставались неприкосновенными. Женственные, плодоносные, жирные, урожайные, как земля, готовые к плугу, они предлагали себя голодному страннику, чужаку в изгнании, сбитому с толку и полному ярости человеку, который сбежал от красивых, но пустых женщин, твердых неживых кукол из лака и опилок, высокомерных и бесплодных, тепличных персиков с лживыми обещающими взглядами, которые сплошь и рядом ходили по улицам, но в них не было изгибов, округлостей и не могли они родить никаких плодов. Еврейские женщины со звучными, жирными, сочными голосами ждали его, и то новое, что они принесли ему; мудрость, которую они дали ему, заключалась в том, что ему не нужно, задыхаясь, скитаться, как бешеная собака, в бесплодной темноте, погибать, голодному и бесцельно бродящему в пустыне рядом со ржавым копьем. Ведь в других местах было достаточно земли для плуга, для пахоты и борозды, и глубокие подвалы для зерна, и ножны для сияющего меча, и полные карманы пряного плодородия для всех обезумевших приступов желания.

Они сгрудились вокруг Юджина, сидящего за своим столом, напирая на него настойчивыми всплесками, и он посмотрел на них и увидел, что они были молоды; и порой они принадлежали к общей, обширной семье всей земли, они были похожи на всех когда-либо живших на земле молодых людей — они казались неуклюжими и шумными, но хорошими, полными надежды, верности и глупости. А иногда опять же казалось ему, что ни один из его студентов никогда не знал состояния молодости или невинности, что они уже рождены были со старыми и усталыми душами, что они были от рождения уже обучены и знали бесконечную темную историю боли тысяч сумасшедших и замученных заболеваний души, и единственные жажда и голод, что они знали, единственное желание, которое наполняло их ненасытной похотью, было — больше, больше печали, обиды и человеческих страданий. Неужели они никогда не плакали, не кричали ночью на завывающем ветру? Неужели они никогда не чувствовали резкий и безъязыкий экстаз весной? Или ночью, затаив дыхание, когда огромные колеса стучали по рельсам? Неужели они никогда не дрожали от огромной темной волны боли или от бессловесного крика радости, когда слышали гудки судов, заходящих в гавань, и никогда не думали на рассвете о новых землях? Или они всегда били такими старыми, мудрыми, полными горя и зла?

Девушки напирали на него своей чувственной волной, а юноши стояли подальше, за ними, в ожидании, и Юджин видел некий хитрый обмен темными тайными мужскими взглядами, каждого с каждым, своего рода форму циничного бессловесного общения. Они ждали, когда девушки закончат, с каким-то тяжелым усталым терпением, старым многознающим согласием, покорным принятием, как будто знали многие тысячи лет, что их женщины будут изменять им с гоем, и еще с каким-то торжеством, как будто также знали, что вновь обретут своих женщин и в конце концов выйдут победителями.

Они, казалось, получили от жизни удивительное терпение, древнее и хитрое мастерство и осторожность, которые приходят, когда кто-то очень долго терпит боль: наблюдая за ними, Юджин знал, что они никогда в жизни не