В паутине - Люси Мод Монтгомери Страница 2

– Врачи частенько ошибаются, – заикаясь, выдавил он.

– Только не Роджер, – мрачно изрекла тетя Бекки. – Полагаю, придется умереть. Ну а почему бы и нет? Нынче до меня никому нет дела.

– Что ты такое говоришь, Бекки? – с намеком на слезы произнесла Камилла. – А как же я?

– И тебе нет! Ты слишком стара. Мы с тобой обе слишком стары, чтобы о ком-то или о чем-то заботиться. Ни для кого не секрет, что ты про себя думаешь: «Когда она умрет, я смогу заваривать чай покрепче». Нет смысла закрывать глаза на правду или прикрываться сантиментами. Я пережила всех своих настоящих друзей.

– Да ну что вы, а как же я? – запротестовал дядюшка Пиппин.

Тетя Бекки повернула к нему седую старушечью голову.

– Ты! – В ее голосе сквозило презрение. – Так тебе всего шестьдесят четыре. Ты еще на свет не появился, а я уже была замужем. Если подумать, мы с тобой едва знакомы. К тому же едва ли ты мне родня. Помни, Пенхаллоу тебя усыновили. Твоя матушка всегда клялась, что ты сын Неда Пенхаллоу, но уверяю тебя, не у меня одной на сей счет возникали сомнения. Мало ли что выплывет на поверхность, Пиппин.

«Не слишком-то вежливо», – подумал дядюшка Пиппин и решил больше не навязываться тете Бекки в друзья.

– Камилла! – прикрикнула тетя Бекки. – Умоляю, прекрати реветь. На тебя смотреть больно. И так уже пришлось отослать Амбросину прочь, потому что мне невмоготу слушать ее завывания. Амбросина ревет по любому поводу, будь то чья-либо смерть или скисший пудинг. Но ее можно простить. Для нее это единственное развлечение в жизни. Я готова умереть. Я испытала в жизни почти все, что возможно испытать, – о да, я осушила чашу до дна. Но я намерена умереть пристойно и в нужное время. Собираюсь устроить последнее большое сборище. О дате будет объявлено в газете. Но на угощение не рассчитывайте – захотите поесть, приносите с собой. На смертном одре я не стану утруждать себя подобными глупостями.

Дядюшку Пиппина постигло истинное разочарование. Будучи вдовцом, он жил один и питался кое-как, а потому очень любил обеды и ужины у родственников. А тут нате вам: тетя Бекки собирается устроить прием без угощения… Как-то совсем уж негостеприимно. Разумеется, такое никому не понравится, и тем не менее все придут. Дядюшка Пиппин хорошо разбирался как в Дарках, так и в Пенхаллоу. Всем до последнего не терпится узнать, кому достанется старый кувшин Дарков. Каждый считает, что унаследовать кувшин должен именно он (или она). Кстати, Даркам всегда было не по нраву, что им владеет тетя Бекки. Она всего лишь Пенхаллоу. Кувшин должен принадлежать урожденному Дарку. Но старый Теодор Дарк в завещании четко указал, что оставляет его своей горячо любимой супруге, и с этим пришлось смириться. Она могла распоряжаться кувшином, как пожелает. А за все восемьдесят пять лет ее жизни никто ни разу не сумел предсказать, как тетя Бекки поступит в том или ином случае.

Дядюшка Пиппин забрался в свою так называемую двуколку, запряженную смирной белой кобылой, и поехал по узкой, тихой красной проселочной дороге, что вела из Индиан-Спринг в Бэй-Сильвер. На его маленьком морщинистом лице, поразительно напоминавшем печеное яблоко, играла довольная ухмылка и лукаво блестели ярко-синие, на удивление молодые глаза. Забавно будет наблюдать за плясками клана вокруг кувшина. Истинное удовольствие для того, кто не был в числе основных претендентов. Дядюшка Пиппин понимал, что у него самого нет никаких шансов получить кувшин. Он был в лучшем случае лишь четвертым кузеном, а если допустить то сомнительное происхождение, над которым насмехалась тетя Бекки…

– Сдается мне, старая леди собирается выкинуть что-нибудь эдакое, – сказал дядя Пиппин своей белой кляче.

Глава 2

Несмотря на отсутствие угощения, на «приеме» тети Бекки собрались все Дарки и все Пенхаллоу, кто по праву рождения, брака или усыновлению мог попасть туда. Даже старуха Кристиана Дарк, мучимая ревматизмом и много лет нигде не бывавшая, заставила зятя отвезти ее на телеге молочника через лес за Соснами.

Складные двери, разделявшие две комнаты тети Бекки, были распахнуты, гостиная заставлена стульями, а она сама с горящими глазами, как у кошки, готовилась принять гостей, сидя на большой старой кровати орехового дерева под обширным балдахином с пожелтевшей тюлью. Тетя Бекки спала на этой кровати с первого дня замужества и намеревалась в ней же и умереть. Несколько женщин клана давно положили глаз на старинную кровать, и каждая надеялась, что та достанется ей; однако сейчас никто даже помыслить не мог о чем-то, кроме кувшина.

Тетя Бекки отказалась наряжаться ради гостей. Сказала Камилле, что ей лень, не больно-то они этого и заслуживают. Посему гостей она принимала по-королевски, в старом, выцветшем красном свитере, плотно облегавшем ее дряблую шею, а седые волосы были закручены в тугой узел на макушке. Но кольцо с бриллиантом она все же надела и заставила возмущенную Амбросину слегка подрумянить ей щеки.

– В вашем возрасте это непристойно, – возражала накануне Амбросина.

– Пристойность – это скучно, – огрызнулась тетя Бекки. – Наши пути с ней давно разошлись. Делай, как тебе говорят, Амбросина Винкворт, и получишь награду. Не хватало еще, чтобы дядюшка Пиппин сказал: «У старушки когда-то был хороший цвет лица». Накладывай румяна как следует, погуще, Амбросина. Пусть не думают, что могут командовать мной, а наверняка так и было бы, застань они меня бледной и осунувшейся. Боже мой, Амбросина, как же я жду этого вечера! Последний раз в этой жизни смогу поразвлечься и не собираюсь лишать себя такого удовольствия, Амбросина. Все эти гарпии заявятся лишь для того, чтобы узнать, какой лакомый кусочек сумеют урвать. Ну они у меня и попляшут!

В последнем все Дарки и Пенхаллоу ничуть не сомневались, и каждый вновь прибывший подходил к кровати орехового дерева с мучительным тайным ожиданием, что тетя Бекки непременно спросит у него что-нибудь особенно неприятное. Дядюшка Пиппин приехал одним из первых, прихватив с собой несколько пачек любимой жевательной резинки, и выбрал стул возле раздвижных дверей – отсюда он мог видеть всех гостей и слышать все, что говорила тетя Бекки. Свою награду он уже получил.

– Ах, значит, это ты сжег свою жену, – обратилась тетя Бекки к Стэнтону Гранди, высокому худощавому чужаку,