Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд Страница 15

Оливия желала дочери счастья, но не понимала со всей ясностью, отчего ее стремление видеть Сибиллу счастливой обрело такую важность; что в действительности она видит в дочери себя – юную себя, которой так и не удалось впоследствии жить по-настоящему.

Оливия вошла в узкую, с высоким потолком библиотеку, столь дорогую сердцу свекра, и обнаружила, что тот уже сидит за массивным столом красного дерева среди книжных полок… за столом, откуда он управлял фермой и присматривал за семейным состоянием, аккуратно и рачительно копившимся триста лет, – за состоянием, которое он не намеревался отдавать в руки сына. Комната, холодная и мрачная, тем не менее выглядела довольно уютно и пахла собаками и яблоками, дымом из камина и иногда виски, потому как именно в ней отказавшийся от внешнего мира старик, когда на него вдруг находило, напивался до беспамятства. Он мог сутками просиживать здесь, ночуя в кожаном кресле и отказываясь видеть кого-либо, кроме приставленного к нему Хиггинса и Оливии. И то, как Джон Пентланд напивается в одиночестве, наблюдали только Оливия и Хиггинс. Мало кто знал об этой его привычке, разве что прислуга, возвращаясь вечером в Дарем по обсаженным деревьями и кустами дорогам, время от времени распускала языки.

Сейчас он сидел с чашечкой кофе и бокалом «Курвуазье» и курил; вид у него был чрезвычайно озабоченный: старик не поднял головы, когда вошла Оливия, и так и не перестал зачарованно глядеть в пустоту перед собой. Оливия достала сигарету из серебряной шкатулки и тоже закурила; лишь тогда, услышав громко чиркнувшую спичку, свекор поднял на нее яркие черные глаза и сказал:

– Джек неплохо выглядит сегодня.

– Да, лучше, чем в последнее время.

– Может быть, врачи все-таки ошиблись.

Оливия вздохнула и спокойно ответила:

– Если бы мы поверили докторам, его уже давно не было бы с нами.

– Да, верно.

Она налила себе кофе, а он продолжил:

– Но я хотел поговорить о Горации Пентланде. Он умер. Я узнал сегодня утром. Это случилось в Ментоне[19], и нам надо решить, следует ли везти его тело сюда, чтобы похоронить в Дареме на кладбище вместе с остальной семьей.

Оливия, помолчав, подняла голову и спросила:

– А вы как считаете? Сколько он прожил в Ментоне?

– Я почти тридцать лет отправлял ему туда деньги. Он мне всего лишь двоюродный брат, но дед у нас один; к тому же Гораций станет первым членом семьи, похороненным не в Дареме.

– А как же Савина Пентланд?..

– Да… Но тут уж ничего не поделаешь. Будь у них тогда возможность, ее бы похоронили здесь.

И старик махнул рукой в сторону моря, за луговые солончаки, туда, где на белом песке океанского дна покоилась прекрасная Савина Пентланд, теперь уже ставшая легендой.

– А он хотел, чтобы его тут похоронили? – спросила Оливия.

– Да, написал мне и попросил… за пару месяцев до смерти. Он, кажется, думал об этом. Правда, сформулировал просьбу несколько необычно. Написал, что хочет вернуться домой.

Оливия немного подумала, а затем пробормотала:

– Странно… Здесь с ним обошлись очень жестоко.

Свекор плотно сомкнул губы.

– Он сам был виноват…

– И все же… тридцать лет – это долго.

Старик выбил пепел из сигары и бросил на невестку пронзительный взгляд:

– Думаешь, такое забывается?

Оливия чуть повела своими белыми, без колец, руками:

– А разве нет?

– Нет, люди такого не забудут… по крайней мере люди нашего круга.

Оливия невольно представила незнакомого ей Горация Пентланда, таинственного человека, уже мертвого, проведшего три десятка лет в изгнании.

– А у вас точно нет причины не желать хоронить его здесь, среди своих?

– Нет. Он уже мертв… Не важно, где он будет лежать – здесь или во Франции.

– И все-таки с ним обошлись излишне сурово. Там к нему отнеслись мягче.

Они замолчали, будто между ними в комнате внезапно возник призрак Горация Пентланда, грешника, чьего имени никто в доме, кроме Оливии и ее свекра, не произносил, и теперь этот призрак стоял и слушал, что же все-таки сделают с тем, что от него осталось на этой земле. В подобные минуты Оливия чувствовала себя немного неловко. Такое обычно случалось длинными вечерами, когда члены семьи читали, сидя в старой гостиной, и казалось, будто за ними наблюдают незримые фигуры.

– Если он правда хотел быть похороненным здесь, – сказала Оливия, – то я не понимаю, почему бы так и не сделать.

– Кэсси не захочет ворошить забытый скандал.

– Так зачем его ворошить, если бедняга уже умер. Надо быть добрее… хотя бы сейчас.

Джон Пентланд внезапно вздохнул, и этот вздох скорее походил на стон, вырвавшийся вопреки его железной воле. Потом он проговорил:

– Наверное, Оливия, ты права… Мы так и сделаем… но до последнего будем держать все в секрете. Устроим скромные похороны.

Оливия собралась было уйти, но заметила, что свекор еще не закончил. Он умел показывать это без слов. Отчего-то всегда казалось невозможным оставить его, пока он сам не отпустит. Он по-прежнему обращался со своим сорокадевятилетним сыном как с мальчишкой.

Оливия ждала, перебирая букет поздней сирени в высокой серебряной вазе на полированном столе.

– Хорошо пахнет, – заметил старик. – Это последняя, да?

– Да, теперь ждать до следующей весны.

– До следующей весны… – повторил он раздумчиво. – До весны… – И вдруг резко сменил тему: – Еще я хотел поговорить про Сабину. По словам сиделки, она узнала, что Сабина приехала. – Он показал рукой в сторону северного крыла. – Она хочет ее увидеть.

– От кого она могла это услышать? Как смогла узнать?

– Сиделка и сама в недоумении. Может, кто-то произнес имя Сабины под окнами. Сиделка говорит, что у людей в ее состоянии есть что-то вроде шестого чувства, которое помогает им узнавать такие вещи.

– Мне передать это Сабине? Она придет, если я попрошу.

– Вряд ли такой визит доставит кому-то радость. И даже может навредить.

Оливия помолчала.

– Зачем ей это? Да она Сабину-то вряд ли помнит. Они виделись в последний раз, когда Сабина была еще девочкой.

– Она почему-то вбила себе в голову, что мы все сговорились против нее и затеяли травлю. – Старик кашлянул, из тонких губ вырвалось облачко дыма. – Мне сложно это сформулировать… но попробую: кажется, Сабина, против собственного желания, сама зародила в ней такое отношение к себе… создала впечатление, будто они с ней заодно. Лично меня Сабина тревожит.

– Энсона тоже, – тихо заметила Оливия. – Он говорил мне нечто подобное.

– Зря она сюда вернулась. Нет,