Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой Страница 8

К толстым доскам кто-то приколотил волчью лапу. Недавно отрубленную, высохнуть еще не успела, только кровь на месте среза уже запеклась, потемнела почти до черноты. И неровная полоса, такая же до черноты багровая, тянулась вниз, показывая, что лапу отрубили, может, даже у живого еще зверя. Или у только-только убитого.

— Нет такого обычая, — поморщился Хаджи.

Огляделся, даже принюхался. Запах крови стоял густо, но — не только.

Мертвый волк обнаружился совсем неподалеку. Без правой передней лапы и без хвоста — значит, кто-то из бандитов решил украсить внушительным трофеем седло, а то и шапку. Тьфу, мерзость.

А мертвый волк остался лежать, как ненужный мусор…

Нет, не волк.

Волчица. Рядом, едва слышно поскуливая, копошились детеныши. Молока в материнских сосках уже не было, но они пытались. Или — было? И мать даже мертвая спасала детей своих от голодной смерти?

Один, когда Хаджи его подхватил, обвис тряпочкой. И глаза, открывшиеся, может, всего несколько дней назад, уже мертво помутнели. Но двое щенков были еще живы.

— Можно? — он протянул руку к опустевшей уже патронной сумке, что болталась на поясе Рябова. Тот наблюдал за новобранцем с нескрываемым интересом:

— Бери, конечно. А зачем тебе? Что ты с ними делать станешь?

— Там видно будет. Но здесь они умрут. Маленькие совсем, не выживут без матери. Они не могут себя защитить. А я — могу.

— Это ж волки! — глаза Рябова расширились не то в изумлении, не то и в страхе. — Подрастут — и съедят тебя.

— Собаки тоже могут, — коротко отозвался Хаджи. — Съесть то есть.

— Ну… собаки — это собаки.

— У нас многие — наполовину волки.

— Это как?

— Когда у них течка, самую сильную привязывают там, где следы волчьи найдут.

— Ее же съедят!

— Что ты! Волк самку ни за что не тронет, тем более течную. Ну то есть… — Хаджи почему-то вдруг смутился. — Первый помет — самый лучший, самый сильный, к третьему поколению уже слабеют. Кто-то и прямо волчат берет, маленьких, приучает. Но это нехорошо. Мать ведь придется убить.

— Так она же волчица…

— Она мать. Нехорошо.

— Может, ты и прав… — Рябов осторожно погладил серую лобастую головенку в распахнутом зеве патронной сумки.

— Чего вы тут? Ух ты, какие щенки! — подошедший Лебедь протянул руку — тоже погладить. — Ой! Кусается! — Он сунул в рот кровоточащий палец. Поразмыслил пару секунд. — Рябов, я ж видел, ты его гладил! Почему он тебя не укусил? Слово какое знаешь?

— Это его подсумок, — пояснил Хаджи. — И его запах. Значит, свой.

— А тебя почему не покусали?

Хаджи только плечами пожал. Рябов же явно продолжал обдумывать случившееся:

— Он с ними умеет управляться, они чуют, кто тут хозяин. Да? Волки-то волки, но как воспитаешь, такие и вырастут?

Хаджи кивнул — о чем тут говорить?

— Только тебе теперь придется пешком идти, — подначил Лебедь. — Лошади волчьего духа ух как шугаются. Ты в седло, а он тебя ка-ак сбросит!

Это было глупо, но совсем не обидно.

И, когда они спустились к повороту, где Гуриев стерег коней, Терек отнесся к добыче хозяина почти равнодушно. Всхрапнул разок, но стоило Хаджи погладить коня между ноздрями и что-то шепнуть в трепещущее ухо — успокоился.

Левашов то отставал немного, то обгонял свой отряд, поглядывая то на пленного, то на новобранца — неплохое Сокол привел пополнение, ох, неплохое. То просто глядел вокруг. Красиво! До сих пор не привык.

Ни Тулатово, ни Владикавказа было не разглядеть, их окутывала, скрывая, жемчужно-лиловая дымка. Как на картинах Леонардо да Винчи, вспомнил вдруг Левашов гимназические уроки рисования. Нравилось ему ужасно, и учитель хвалил, и говорил, что вполне можно и на Академию художеств замахнуться… Однако вихрь девятьсот пятого закружил недоучившегося гимназиста — какая уж там Академия художеств, революцию надо делать! Россия начнет, остальные подхватят. Как иначе-то? Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Соединяться пролетарии всех стран не торопились, и революцию пришлось ждать долго. То есть не просто сидеть и ждать, но — долго. Или в девятьсот пятом она еще не созрела? И вправду нужна была всеевропейская война, чтобы до распоследнего рядового дошло — нельзя так больше! И даже после победы в октябре семнадцатого оказалось, что совершить революцию — мало, и до мировой революции — как до Луны. Какая там мировая революция, тут в своем бы доме порядок навести. А дом-то большой, велика Россия. И война эта проклятая, хоть и расшатала опоры самодержавия, но какой ведь ценой! Ну да, он и сам вел в войсках агитацию — мол, не против тех мы воюем. И армия, уставшая, истощенная, обессиленная в том числе и воровством интендантским, уже в ноябре семнадцатого посыпалась, как гнилой сарай. Вроде стоял, стоял — а первый же сильный ливень или там снегопад, и вместо строения — кучка обломков. Не забыли солдатики ту агитацию. Да и офицеры ведь разные были. Тех, кто за солдатиков и сам радел — сколько их, честных-то? Все больше те, кто нижних бьет смертным боем за любую провинность, а то и вовсе без нее, просто злость сорвать. Злости за годы войны накопилось — хлебать не перехлебать. Вот и вскинулись солдатики: довольно, попили нашей кровушки, теперь наш черед. Многих офицеров порубали. А кого не порубали — что толку? Бросали винтовки — или не бросали, хорошая вещь, в хозяйстве пригодится — и уходили туда, откуда выхватили их, чтобы в мясорубку бросить. А там баб да стариков оставили — откуда хлеб-то возьмется? И в армии не жировали, а уж что в деревнях-то? Кора осиновая с лебедой пополам? Как тут не бросишь проклятый этот фронт? И Троцкий со своими лозунгами подоспел: штыки, мол, в землю, бросайте окопы, братайтесь с противником.

Противник-то не торопился — бросать. Наоборот. Как стервятники на Россию накинулись, каждый норовит кусок пожирнее отхватить. На Дальнем Востоке японцы лютуют, американцы от них не отстают, да еще и