Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Олег Рой

Полковник Ксанти

Здесь не будет предупреждений о том, что все события и персонажи вымышленные, а совпадения с реальностью случайны. Потому что сюжет, перед которым блекнут фантазии самых изощренных сценаристов, — это невероятная жизнь невероятного человека.

Здесь все — взаправду: и люди, и события.

1910, сентябрь

Жандармов, не считая кучера повозки, прибыло трое. Один — похоже, главный — молодой, очень красивый, с тоненькими, как нарисованными усиками, в седле держался как влитой, хотя конь его, гладкий и тонконогий, не желал стоять на месте, пританцовывал, прядал ушами и всхрапывал, вскидывая точеную голову. Словно не терпелось ему в галоп! Вот бы Хаджи такого! Он бы не хуже этого красавца управился.

Еще двое в седлах — один седоватый, другой, помоложе, рыжевато-пегий — сидели грузно, мешковато, и синие мундиры смотрелись будто пыльными. И кони под ними были похуже. Сильно похуже: мосластый соловый меринок, довольно пожилой, как и его уже седоватый всадник, второй, под пегим, вовсе неопределенной масти и сам такой же мешковатый, как его жандарм.

Спешились подручные, однако, довольно ловко.

Но Хаджи уже не глядел. Проскользнул за углом дома в амбар:

— Дядь Саханджери, там… синие!

От задней стены амбара тянулась узкая, почти невидимая тропка — да что горцу те тропки, родные ж места! Миг — и нет тебя, горы укроют.

Дядя, оглянувшись туда, где одна из досок отодвигалась — гвоздь вылетел, а починить руки все не доходили, пролезть можно, — замешкался, словно колебался:

— А вы как? Обозлятся, могут и дом спалить…

Дверь громыхнула, в светлом проеме обрисовалась стройная фигура. Тот, красавец.

— Так-так-так. Кто это у нас тут? А это у нас тот самый бунтовщик… — красавец, усмехаясь, похлопывал стеком по блестящему голенищу. — Вяжите, — распорядился почти лениво, только посторонился чуть, пропуская в амбар подручных.

Те бросились на Саханджери с боков, обхватили, повалили — тот пытался отбиваться, да где там! Скрутили, вытащили, бросили в повозку, на козлах которой дремал унылый кучер. Вжавшегося в угол Хаджи не заметили.

В доме — как в любом горском доме — оружие имелось, конечно. Кинжалы, сабли, два ружья, даже пистолеты. Но то в доме…

Вилы, что стояли в углу, тоже при сноровке могли стать оружием. Вот только Хаджи с ними никак невозможно управиться — росту не хватит. Вот если бы ему было не семь, а хотя бы двенадцать!

Однако в углу прятались не только вилы…

Кинжал Хаджи нашел в горах. Бог весть, как погиб его прежний хозяин. А может, и не погиб, а, укрываясь от обвала или лавины, выронил клинок — и не нашел уже в сомкнувшейся трещине. Горы взяли свою дань. А потом камни, хранившие добычу, сдвинулись, показывая кинжал солнечному свету, вот Хаджи и заметил.

Оглядел все вокруг. Если бы от прежнего владельца кинжала осталось хоть что-то, он похоронил бы останки — как иначе. И клинок тоже похоронил бы вместе с хозяином.

Но ничего не нашел, нечего было хоронить. Только кинжал и прятался между кривыми каменными обломками. Мог ли Хаджи его не взять? Отчистил старательно, бережно выправил лезвие, завернул в кусок кошмы, припрятал в амбаре, в самом углу. Иногда открывал свое сокровище, любовался, примеривался даже…

Сейчас стиснул потертую рукоять, собираясь с силами… Там, в доме, остались женщины — две сестренки, мать…

На крыльце появилась тетка Амина — не чинно, как подобает горской женщине, почти бегом, за ней — мать.

— Отпустите! — два голоса слились в один.

Обе женщины, рыдая, кинулись к повозке — но жандармы-подручные не подпустили. Оттолкнули так резко, что Амина упала, пегий саданул пыльным сапогом — она свернулась в комок, крик пресекся… Мать упала возле сестры на колени, пегий и ее ударил…

Хаджи вылетел из амбара, в мгновение ока оказавшись возле повозки, встал твердо, заслоняя мать и тетку. Спиной чувствовал за собой дом, где таились две сестренки. Плачут, наверное…

Старый кинжал — слишком большой для него, от ладони до плеча, тяжелый — в тонкой мальчишеской руке не дрожал. Хаджи уже занес клинок — рассечь путы, стягивавшие дядины руки и ноги…

Пегий, мерзко осклабившись, выхватил шашку, взмахнул — показалось, что очень медленно…

…в голове словно взорвалось что-то — белая вспышка залила все ослепительным, невыносимым светом…

1918, июнь

— Племянник, говоришь? Лет-то ему сколько?

Зачем Саханджери привел племянника к этому вот? Загар делал мужчину похожим на горца, но выгоревшие чуть не до белизны волосы и непривычно светлые глаза были совсем чужие, нездешние. И кто он такой, чтобы окидывать Хаджи оценивающим взглядом?

Но, покосившись на дядю, юноша только глазами сверкнул, смолчал — не его спросили. Неприлично встревать, когда взрослые разговаривают. Но ведь он теперь тоже — взрослый? У него и папаха есть, только летом в ней жарко, поэтому Хаджи, как полагается, носит войлочную шапку — чужаки думают, в ней тоже жарко, а на самом деле ничего подобного. И от солнца защищает, и от дождя. И воды в нее можно набрать, войлок плотный, не промокнет. Даже спешиваться для этого не обязательно. Хаджи умел, наклонившись из седла, зачерпнуть из самого мелкого ручья. А этот беловолосый, которому кажется, что Хаджи — еще ребенок, он так сумеет? Да что он вообще знает про горы?

Дядя же, потрепав его по плечу, усмехнулся беловолосому:

— Пятнадцать ему… почти, — и добавил без улыбки: — Семь было, когда за мной жандармы пришли, так он им противостоять пытался. С кинжалом чуть не в половину своего роста. Ну один его шашкой и приголубил. К счастью, плашмя, но несколько суток мальчишка без сознания пролежал. Мать тогда поседела, у нее и так из двенадцати трое выжили. Так что сейчас он уже не мальчишка. Взрослый воин. Стреляет, шашкой работать умеет, кинжалом, любого коня покорит…

Беловолосый зачем-то сунул большие пальцы под ремень и провел ладонями, словно убирая назад складки