Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф Страница 8

1830

Рудольф

Много раз этой ночью выглядывал Рудольф из окна своей комнатки: не занимается ли заря? Но нет, было темно, будто кто-то разлил над городом чернила. Осторожно отворачивался он снова к стене. Не дай бог заскрипит кровать и разбудит брата – полетят в Рудольфа домашние тапки. На мать, конечно, можно положиться: она разбудит, когда надо. Но стоило ему только задремать, тут же он просыпался и вскакивал. Ближе к утру, должно быть, все-таки уснул довольно крепко – матери пришлось долго трясти его за плечо, пока он наконец с трудом не открыл глаза. За окном стояла молочно-мутная хмарь, а Рудольф был совсем без сил, будто всю ночь мешки таскал.

– Пора вставать. – Мать откинула одеяло.

Рудольф подтянул колени к подбородку, обхватил их обеими руками и свернулся калачиком. Вдохнул побольше воздуха, выпрямился, собрал волю в кулак и спустил ноги на пол. Кровать заскрипела, брат заворчал, но не проснулся. Сегодня и вправду Рудольф проснулся раньше Давида. А ведь теперь так будет долго, года три… Ох, Рудольф втянул голову в плечи. Только не думать об этом, не думать.

– Ничего, привыкнешь, – обещала мать, когда он, спотыкаясь, проковылял к выходу, – первым все равно в пекарне всегда появляется отец. И так оно и будет.

Рудольф умылся, сел завтракать.

– Ешь, – велела мать, – в первый день особенно пригодится. С младшего Шпрюнгли подмастерья глаз не сводят.

– Но я же их всех знаю, Ули, Симона, Кристофа. Давно уже.

– Они тебя тоже знают. Только ты теперь больше не маленький Руди, ты теперь ученик, а они все тебя выше по званию. Ты поймешь, о чем я говорю. С сегодняшнего дня ты – четвертый мужчина в пекарне. И самый младший. Но если они станут тебя обижать, то скажи отцу. Или мне.

И мать убрала ему волосы со лба.

– А это что?

Подле на лавке стояла старая котомка.

Когда Рудольфу было года четыре-пять, отец смастерил для него что-то вроде заплечных носилок на ремнях. И сын всегда таскал эту котомку за спиной, когда в переулок для кондитерской в огромных бочках привозили сахар и муку. Откуда соседские дети всегда узнавали, что привезли сахар, – загадка. Они стекались со всех окрестных улиц, пока бочки разгружали, а бочки-то не всегда были плотно закупорены, и сахар кое-где высыпался на мостовую. Тут на него ребятишки и набрасывались. Они залезали под телегу и выползали оттуда, как только подмастерья из кондитерской ручными лопатами наполняли мешки сахаром и взваливали на спину, чтобы отнести в дом. Чаще всего Кристоф или Симон наполняли и котомку Рудольфа, потом надевали ему на спину, да так, чтобы драгоценный груз не просыпался. Но зачем мать достала сегодня котомку с чердака?

– Загляни в нее, – попросила мать.

Сверху лежала куртка из белого льна, не новая, но свежестиранная и глаженная. Под ней – белый поварской колпак и передник.

– Откуда это? – удивился Рудольф.

– Откуда бы им взяться? – отозвалась мать. – Сама сшила. И с весны все вот думаю: не вырастешь ли ты из них уже к сентябрю.

Рудольф примерил колпак. Да найдется ли в Цюрихе второй такой кондитер, чтобы в первый свой день выходил в пекарню такой весь наглаженный, новенький? Задразнят же пекари, ох, задразнят, засмеют подмастерья, только появись перед ними таким щеголем, – ведь засмеют?

– Ну, давай, переодевайся и бегом в пекарню.

Катарина

С площади Ноймаркт Катарина вошла в дом со старинным знаком над дверью – раскрытыми ножницами – символом швейной гильдии, взбежала по лестнице на второй этаж и, как всякий день, открыла окованную дверь швейной мастерской. Что-то изменилось! Девушка остановилась и пригляделась. Фрау Висс беседовала с заказчицей в примерочной. Две швеи в рабочей комнате шептались, тихо-тихо, но так бывает всегда, когда приходят заказчики. Ни звука больше, и вот это-то и странно. Катарина подумала, прошлась по ателье и поняла: в кухне в том конце коридора – тихо. Что же там такое? Птичья клетка с проволочными прутьями – как всегда, на буфете; канарейка – по своему обыкновению на верхней жердочке, с виду совершенно здорова, только не издает ни звука.

– Доброго утра, Хансик, миленький, отчего ты нынче не поёшь?

Обычно птаха верещала, трещала и свиристела с утра до вечера без остановки. Подражала синицам и дроздам, а иногда крошка пытался даже каркать по-вороньи. Катарина открыла окно: может, услышит птичка шум из переулка – да и откликнется. Да нет, молчит. Уж не заболел ли, правда.

– Что с Хансиком? – обратилась Катарина к швеям.

– А что такое? – Одна из женщин подняла голову от работы. – Разве он не в клетке?

И она подвинулась к окну, где светлее, чтобы продеть шелковую нить в игольное ушко.

– В клетке, только не поет.

Марайли, обрабатывая краевой строчкой шов на рукаве, лишь пожала плечами.

Оглохли они обе, что ли? Птаха щебечет дни напролет, но стоит ей замолчать, никто и не заметит.

– А кто сегодня пришел на примерку? – Катарина повязала передник и приколола верхнюю часть двумя булавками к платью.

– Дочь нашего мирового судьи, – шепнула Гритли, – хозяйка ее заново обмеряет. Кажется, барышня успела снова поправиться после последней примерки.

– Мы везде целый дюйм добавили, на вырост, должно хватить, – напомнила Катарина.

– Тогда придется поторопиться, а то мамзель пышнеет быстрее, чем мы шьем.

– Торопимся изо всех сил, – хихикнула Марайли, – я уже все пальцы исколола, болят.

– Ты наперсток дома забываешь, – отозвалась Катарина и прислушалась.

Ничего. Тишина.

Рудольф

Рудольф хорошо знал, как попасть в пекарню, знал эту захватанную, уж стершуюся дверь. Но никогда прежде не входил сюда в белом переднике и колпаке. Привычный запах свежей, только что из печи выпечки встретил нового подмастерье на пороге. Ули, старший подмастерье, отвлекся от тортов на большом столе; Симон и Кристоф, помощники, повернули головы. Их руки оставались по самые локти в кадке с тестом.

– Доброго утра, – поздоровался Рудольф.

– И он уже на ногах, этот Руди, – отозвался Ули, – и одет как мастер.

В углу отец Рудольфа отвешивал на безмене муку и сахар. Поднял голову, кивнул и насыпал совком еще муки на весы. Ули вытер фартуком пальцы, достал из-под стола ведро и передал Рудольфу.

– И что мне с ним делать? – спросил Руди.

– Ступай набери листьев, – велел подмастерье.

– Прямо сейчас?

– Разумеется, сейчас. Нам они скоро понадобятся, поторопись.

Ули вернулся