Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж Страница 2

Он казался таким невинным, беспомощным. Но был полон лжи; он, должно быть, столько лгал, что даже не мог всего упомнить, и потому считал себя честным.

– Что это за слухи доходят до членов Совета, будто бы наготове стоит судно, которое увезет тебя из Шотландии! А некий мистер Хайгейт узнал, что ты затеваешь заговор с целью свергнуть меня и короновать принца. Мне сообщил об этом житель Глазго, Уокер, – в ответ набросилась на него Мария.

– Я ему уши отрежу! – завопил Дарнли. – Он лжец! Нет никакого заговора, кроме того, что плетут члены твоего Совета! Да, я слышал о плане заключить меня в тюрьму и убить, если я окажу сопротивление. Мне рассказал об этом провост Глазго! Впрочем, – признался он, сбавив тон, – говорят также, что ты оказалась подписать это требование, когда его тебе доставили.

Кто-то из Крэгмиллера предал ее! Или подслушал кто-то другой, кроме пяти заговорщиков? Она заледенела и очень испугалась.

– Все-таки, – тихо сказал он, – я никогда не поверю, что ты – едина со мной плоть перед Господом – пожелаешь причинить мне зло.

«Его плоть… гниющая плоть… плоть едина… но могу ли я повторить то же самое, сказать, что он никогда не пожелает причинить мне зло?»

Вернулся Стэнден с мокрыми нагретыми полотенцами на подносе и принялся мягко прикладывать их к шее и лицу Дарнли, стирая засохшую слизь с прыщей. Дарнли выглядел довольным, как кот, которого гладят по шерстке.

– Я лягу, – сказал он наконец Стэндену, и грум поднял его на ноги и помог пройти в спальню.

Дарнли упал на колени на молитвенную скамеечку и умоляюще взглянул на распятие. Потом позволил уложить себя в постель. Трясясь от слабости, кое-как заполз под покрывала. Ветеренообразные ноги высунулись на минутку, точно лапы аиста, и скрылись под одеялом.

– Мне ничего в жизни не хочется, кроме того, чтобы мы примирились и жили вместе, как муж и жена, – заявил он, когда Стэнден вышел. – А если этого не произойдет, если я буду знать, что этого никогда не случится, никогда не встану из этой постели, нет, никогда больше!

– И мне тоже этого хочется, – проговорила она самым приятным и убедительным тоном, каким сумела. – Потому именно и приехала навестить тебя. Но сперва тебя надо вылечить от болезни, и лучше всего, если ты вернешься со мною в Крэгмиллер, где за тобой будет уход. Там здоровее, чем в Холируде, который стоит в низине, и близко от него, так что я смогу навещать тебя ежедневно. А в тамошних покоях легко можно устроить необходимые тебе лечебные ванны.

– Я не могу никуда ехать.

– Я привезла для тебя носилки.

– Значит, ты в самом деле заботишься о моем выздоровлении, чтобы мы воссоединились? – Он явно был тронут. – Ты действительно этого хочешь?

Она кивнула.

– О, тогда… Я должен удостовериться, что это правда, ибо, если не так, нас может постичь такое несчастье, какого ты даже не представляешь. – Он вздохнул и подтянул одеяла.

– Мы оба устали, – сказала она, с облегчением завершая сегодняшнюю беседу, и повернулась, чтобы уйти.

– Останься! Не уходи!

– Нет, я должна переночевать в другом месте, а не в этой больничной палате. Дворец архиепископа всего в сотне ярдов. Я приду утром пораньше, обещаю…

Рука его взлетела, словно бросившаяся змея, и вцепилась ей в грудь.

– Нет! Не уходи! Ты не вернешься…

– Я обещаю! – Она попыталась расцепить костлявые пальцы.

– Босуэлл здесь?

У нее кровь застыла в жилах.

– Нет, конечно нет! – Она вырвалась.

– Тогда представь, что это Эрмитидж, а архиепископский дворец – Джедбург, и я не усомнюсь, что ты скоро поутру возвратишься, – пробормотал он, и тон его вдруг изменился. – О, как я счастлив видеть тебя, просто умираю от радости!

Устроившись наконец в одиночестве в самой дальней комнате, в качестве гостьи постоянно отсутствующего архиепископа, она выбралась из постели. Мария Сетон, единственная ее камеристка – мадам Ралле была слишком стара для подобного зимнего путешествия, – выполнила свой долг, помолившись с ней вместе, а потом удалилась в уверенности, что она будет спать.

Спать? Нет, этой ночью ей не до сна. Увидев Дарнли в таком состоянии, целиком превратившегося в чистое олицетворение болезни, она получила жестокий удар. Казалось, что даже на этой комнате тяжело лежит чужеродная пелена зла, окутывавшая замок Глазго. Мария Сетон, честная, сострадательная женщина, может быть, и не ощущала этой ауры. Может быть, надо уже столкнуться со злом, чтобы чуять его присутствие.

Мария вытащила несколько листов бумаги, которые умудрилась припрятать средь личных вещей, хоть они были и не самого лучшего качества, аккуратно разгладила один, поставила на угол стола канделябр, чтоб свет падал на лист, и расстелила его.

Взяла перо и принялась писать. Ни обращения, ни даты, ни адреса. Она не может назвать ни себя, ни адресата.

«Поелику я вынуждена была покинуть место, где оставила сердце свое, легко судить о моем состоянии, помня, что есть тело без сердца…»

Как трудно было оставить его и ехать решать постыдную и нелегкую задачу! Это выпало ей из-за их любви, из-за их греха…

«Но разве я пожелала бы, чтобы этого не было? – спросила она себя. – Разве я пожелала бы, чтобы не было ни одного объятия, ни одного поцелуя? Нет. До тех пор я не жила, и вычеркнуть эту радость означало бы умереть».

Босуэлл… Она представила, как он обнимает ее, склоняет голову, целуя грудь, а она лежит, касаясь щекой его мягких волос… Тело ее жаждет обладать им, вместить его.

Она затрепетала. Пламя свечи дрожало от холодного сквозняка, веющего от стен.

Надо описать то, что случилось сегодня.

«В четырех милях от Глазго навстречу нам выехал джентльмен графа Леннокса и передал мне его приветствия и извинения…»

Она описала приезд в Глазго, лэрдов, встречавших ее, и более скупо тех, кто не вышел встречать.

Она перечислила ответы Дарнли на слухи о его замыслах, его ответные обвинения ей в замысле заключить его в тюрьму и убить, весь их разговор по поводу ее отчуждения от него и его желания получить прощение и примириться. Свеча догорала, на бумагу капал воск. Она заменила ее новой.

«Король задал немалое множество вопросов, взяла ли я Френча Пэриса и Гилберта Керла в свои секретари. Удивляюсь, кто ему обо всем сообщает, даже о близящейся свадьбе Бастьена, моего французского церемониймейстера?

Он разгневался, когда я заговорила с ним об Уокере, и пригрозил отрезать ему уши, ибо