Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой Страница 14

К этому Хаджи был готов, но сейчас подумал с досадой: калининскому отряду бы, едва завидев обвал, назад бы развернуться — да быстро! Чтобы проскочить, пока и сзади дорогу никто перекрыть не успел.

А они спешились, чтобы камни к обрыву оттащить, чтобы освободить проезд. Немного их и насыпалось, камней-то… Да только и отряд был невелик, всего десяток сабель.

Волк заворчал…

И прянули, налетели, посыпались, как те камни — люди. Чужие. Много.

Пешие, не верховые, но оттого было не проще и не легче.

Они ударили в тыл отряду Калинина — Хаджи отметил это лишь краем глаза — он уже карабкался по груде скальных обломков. Слева ловко цеплялся за камни Амир, справа — еще кто-то. Чтобы видеть остальных, нужно было повернуть голову. Не до того! Быстрее, быстрее! Еще быстрее!

Сколько секунд прошло с того момента, как он увидел обвал, до ворчания Волка?

Сколько минут продолжалась схватка?

Хаджи сам зарубил троих, еще пятерых он с Бурсаром, старшим братом Амира, теснил к обрыву — те яростно отмахивались саблями — обрезы истратили боезапас в самые первые секунды, а перезаряжать было некогда — но ярость Хаджи и его невольного напарника была сильнее — и вот уже один из бандитской пятерки, оступившись, валится назад, вниз… И другой, и еще двое…

Должно быть, бандиты подготовили и запасное оружие — или кто-то успевал перезаряжать — Бурсара достал выстрел из обреза…

Дальше Хаджи помнил совсем плохо: рубился, уворачивался, опять рубился, сомкнувшись спина к спине — он даже не видел с кем.

И саукудзовцы дрогнули, отступили…

Дорогу, только что почти белую под невыносимо ярким полуденным солнцем, густо усеяли красные пятна. Тоже неправдоподобно яркие.

Бурсар лежал у самого склона, папаха — гордость и честь любого горца — отлетела далеко в сторону, один из выступов нависал прямо над его головой, из-за камня свешивались ветви шиповника — розовые его лепестки сейчас, по контрасту с пятнами крови, казались почти белыми. И приметная шевелюра Бурсара словно выцвела, поблекла. Осетины не все темноволосы, встречаются и русые, и вовсе блондины, но рыжие — совсем редкость. За то, видать, Бурсар и имя свое получил — Рыжеголовый. Сейчас волосы его, припорошенные каменной пылью, казались почти седыми. Загорелое лицо побледнело, посерело, почти побелело — как дорожные камни.

Но глаза — тоже светлые, серо-голубые, как у одной из теток Хаджи — глаза еще не затянулись смертной мутью, они — смотрели! Амир уже срезал с брата черкеску и бешмет, перетянул разваленную ударом шашки ногу и теперь пытался остановить кровь из разбитого плеча — выстрел пришелся низко, и до сердца недалеко. Но кровавой пены на губах Хаджи не увидел — значит, не только до сердца не достало, но и до легкого. Но крови Бурсар потерял много. Выживет ли?

Еще пятеро лежали так, что и смотреть-то на них было страшно. Слишком много сабель было у Черного Пса… Может, тридцать, может, сорок. А то и все полсотни.

Отряд Хаджи — дюжина бойцов, в отряде Калинина — столько же.

Они справились, сумели отбросить бандитов, отстоять «всесоюзного старосту».

Однако и цена была заплачена высокая.

Верного Волка, бившегося наравне с хозяином, удар сабли — да не плашмя, как тот, что свалил когда-то самого Хаджи, а полным лезвием, наотмашь — отбросил с узкой дороги вниз. Так и лежал он там, между двумя камнями — пасть все еще оскалена, но глаза уже помутнели. Спуститься, чтобы вытащить и достойно похоронить верного друга, было совершенно невозможно.

Хаджи уперся в один их скальных обломков, которыми бандиты перегородили дорогу, нажал — и тот рухнул точно между теми двумя камнями. Второй «положил» чуть дальше, третий — чуть ближе. Последний, самый крупный, лег сверху, образуя для Волка настоящую гробницу, никакие падальщики не доберутся.

— Ты в порядке, сынок?

Раненую руку — а он еще и камни ворочал — жгло, нога и вовсе онемела, но Хаджи улыбнулся бесценному гостю:

— Все в порядке, Михаил Иванович.

У русских полагается вот так — с отчеством. Немного странно, но ему не трудно.

Уважение — это важно. Даже врага надо уважать, а не плевать в него презрительно. Кто ты сам-то, если у тебя враг — вонючая дрянь?

Этих вот, намеревавшихся не то захватить, не то убить «всесоюзного старосту», уважать не выходило. Две недели назад они — или такие же — вырезали селение рядом с Ольгинским, там Хаджи с товарищами накануне поил коней. Старый Умар пожелал им удачи, Алика, его младшая внучка — кажется, совсем недавно сородичи гуляли на ее свадьбе, и вот она уже мать — угощала свежеиспеченными лепешками.

Потому ли на селение напали? За то, что угощали красноармейцев? Или просто по дороге попалось?

Умара они увидели, еще не доехав до первых домов… Он лежал посреди дороги, как сломанная бурей ветка — изодранная, измочаленная, поперек лица — багровый след нагайки. Несколькими шагами дальше, уже во дворе, юная Алика прижимала к себе дитя. Похоже, их зарубили одним ударом…

Какое уважение? Таких можно только уничтожать. Они и не враги вовсе. А кто-то вроде хорька. Даже не шакалы. Лисица или шакал, забравшись в курятник, утащат несушку, может, еще парой-тройкой яиц закусят. Хорек же передушит всех. Не потому что голоден, а потому что может. Нравится ему разбойничать. И гнезда кекликов так же разоряет: не пропитания ради, а так, для развлечения. Лошадям сухожилия перекусывает…

Или скорпионы… Как тот, из старой притчи, что лицемерно сокрушался: что же я могу поделать, такова моя природа…

Декрет ВЦИК и СНК от 9 ноября 1917 учреждает Государственную комиссию по просвещению — это один из первых декретов Советской власти.

Рабочие факультеты, родившиеся как форма довузовской подготовки, официально узаконены постановлением Наркомпроса РСФСР от 15 сентября 1919. Окончившие рабфак имели преимущества при поступлении в вузы.

В 1914–1915 годах в России имелся 91 вуз, в 1921 — 1922-х их было уже 278. Вдвое — до