Страна экзотики - Виктор Данилович Козлов Страница 13

Есть, правда, некоторые неприятности, связанные с постоем полутораста молодых мужчин, но что такое неприятность для тёмного, бесправного, забитого китайца? В своём сельском быту он нравственно честен, трудолюбив и чистота семейного очага для него священна. Однако, за всю свою трудовую жизнь китайский крестьянин не знает того часа, в который он был бы уверен, что его жилище не сожгут, добро не ограбят, жену и дочерей не увезут в позор. Когда близко хунхузы, а ещё того хуже — китайские чиновники, то вся деревня прячет красивых женщин и девушек в тайники, а дорогие ткани и утварь зарывает. От хунхуза спастись легче, потому что хунхуз ищет сам или входит с жителем в полюбовную сделку относительно размера дани. Чиновники же безграмотны, забирают всё дочиста и шарят со специально дрессированными собаками.

Погожев и Белотканов едут рядом. Солнце уже обсушило ночную росу, и потому утро не сырое и не сверкающее. Предчувствуется знойный день. Верстах в десяти от деревни делают на четверть часа привал. Поручик отстёгивает фляжку с водкой, его ездовой подаёт яйца вкрутую и холодного фазана.

— Отличный вид, — говорит Андрей Яковлевич. — Вот тут художнику бы… Раздолье!

— Н-да, — цедит Белотканов.

Обоим скучновато. Каждый день они делают прогулку сюда, на вершину перевала, в эту маленькую тенистую рощу. Поручик предлагал поехать в другую сторону, к берегу Ялу — там тоже великолепные места. Но командир промолчал и упрямо ездит на этот перевал.

—Однообразный человек, скучный, - думает поручик о новом командире.

Лениво пережевывая рассыпчатый отрезок фазана, Погожев лежит на траве, облокотился па руку и смотрит вниз, в ту заросшую густым лесом котловину, которая приютилась далеко в сторону от проезжей дороги. Сквозь зелень и многовёрстную даль слабо намечается что-то желтое, какое-то строение.

— Вы не знаете, какая у него женщина? — спрашивает штабс-ротмистр.

— У кого? — не понял Белотканов.

— У Лин-Чи?

— Разные женщины должны быть. Эти разбойники живут, как турки. Чуть покрасивее — забирают в гарем.

— Нет, не китаянка, а европейская женщина.

— Откуда же у него европейская?

— Я встречал его отряд и уверен, что предводительствовала женщина… не китаянка.

Белотканов помолчал и ответил равнодушно:

— Может быть. Лин-Чи богатый. Говорят, он сын принца Лян-Си и когда-то был при пекинском дворе, чуть ли не командиром богдыханского конвоя. Потом что-то случилось, его предали суду и бежав из тюрьмы, он стал атаманом хунхузов… За деньги всё покупают.

— Красивая.

— Маньчжурки тоже есть красивые.

— Эта не маньчжурка, тип не тот.

Помолчали, прожёвывая. Погожев смотрел в глубокую, заросшую котловину и мысли тихо кружились над смутно желтеющими строениями. Что за жизнь там? Почему молодая прекрасная женщина очутилась среди сопок, в компании красных полуразбойников, полудикарей? Какая тайна окружает эту котловину?

— У неё породистое лицо, умное и интеллигентное. Она не простолюдинка, — тихо и задумчиво сказал Андрей Яковлевич, не обращая внимания на поручика, а словно бы размышлял вслух. — Тонкие черты, и в них что-то особенное. На неё достаточно взглянуть, чтобы запомнить на десять лет вперёд.

— Да вы когда её видели?

— Когда ехал в сотню, две недели тому назад.

— Гм... Странно... Ничего не слышал

— Она ничем не отличается от красных хунхузов. Лишь вместо косы - узел. Но вахмистр Андронов сразу догадался и я понял, что это женщина... Да... Удивительная женщина...

Помолчав, штабс-ротмистр стряхнул с себя мечтательность, почему-то засмеялся и скомандовал:

— Садись!

Лениво поехали обратно в деревню, котловина скрылась, солнце начинало припекать.

— То-то вы и ездите всё на этот перевал, — лукаво сказал Белотканов, когда въезжали во двор.

Андрей Яковлевич покраснел, отвернулся и сделал вид, что не слышит. В фанзе, занятой офицерами, лежал больной корнет Крыжовский — второй офицер сотни. Он вывихнул ногу и целыми днями читал старые, давно знакомые романы.

Кое-как скоротали время до обеда, под каждое блюдо пили помногу водки и заснули скверным, утомляющим сном. Встав к заходу солнца, Погожев чувствовал себя отвратительно и думал о том, что завтра он ни капли не будет пить. Мало того, что сам не будет, но и на товарищей воздействует.

— Нужно придумать какое-нибудь занятие, — рассуждал штабс-ротмистр, прохаживаясь в расстёгнутом кителе по двору. — В китайском языке совершенствоваться, что ли?

Он вспомнил, как целую зиму зубрил китайскую грамоту, как практиковался в разговорах с китайцами и как всё это наскучило, когда речь туземцев стала понятна. Пожалуй, лучше заняться чтением…

Солдаты, собравшись в кружок, пели заунывную малороссийскую песню. Погожев думал, досадовал, чувствовал необходимость что-то такое изобрести, чем-то скрасить времяпрепровождение и заполнить пустые, однообразные дни. Когда наступили сумерки и замаячил странный дразнящий отсвет дня, все облекающий в полутаинственность, не дающий вполне рассмотреть ни одного предмета, но наталкивающий воображение на самые неожиданные видения — Погожев вдруг ни с того ни с сего крикнул сердитым голосом:

— Андронов! Прикажи мне сию минуту оседлать коня. Живо!

По деревенской улице он проскакал рысью, а затем дал шпоры и поскакал. Похоже было, будто одинокий призрачно-белый офицер мчится выше и выше, к далёкой шапке перевала, в надежде нагнать уходящий день, настигнуть солнце. Но вершина меркла. Сзади тусклая всходила луна. И, как в сказке, было красиво, как в сказке же - жутко. Казалось, что вот сейчас, найдя на перевале хмурую ночную тень, этот белый всадник упадёт на землю и забьётся в рыданиях. С суровой бесстрастностью непобедимая ночь примет ещё одни рыдания и так же без отклика похоронит новую пригоршню слёз, как схоронила миллиарды раньше. Если бы соединить цепью все руки, простиравшиеся ночами к уходящему, недосягаемому счастью — их хватило бы тысячу раз опоясать мир. Если бы собрать все слезу, лившиеся ночами по несбывшимся мечтам - они сплошь окропили бы землю. Но ночь осталась всё такой же неумолимой, холодной, таящей что-то заповедное и не дающей людям ничего из своих сокровищ.

Вполне понятно, ничего не нашёл и Погожев. Перевал был темен, конь задыхался, хрипел. Андрей Яковлевич лёг на траву, нашёл по памяти глубокую котловину и стал смотреть в том направлении. Луна поднималась, разгораясь серебристо-голубым сиянием. Штабс-ротмистру казалось, что в котловине светятся огни, и он думал:

— Вот сесть на лошадь и поехать, постучать. Если Лин-Чи наш союзник, то значит, должен меня впустить, оказать гостеприимство. Скажу, что скучно мне, что я рад поближе с ним познакомиться, что мои офицеры тоже скучают… Ну, и, конечно, увижу её.