Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков Страница 7

Снимать комнату и тем более квартиру не позволяло безденежье. Альков полагал, что лучше он лишнюю копейку сбережёт для дочери, а сам может между ночными сменами перекантоваться в той же бытовке, поспать на широкой лавке в дальнем углу, постлав под голову зимнюю куртку. График работы удобный: две смены в день, две – ночные. После ночных наступали длинные выходные, почти три дня. Илья садился на электричку и ехал в Лобню, оттуда на автобусе через подмосковные деревеньки на пасеку. Хотя Альков больше и не работал у Муратова, но по договорённости он приезжал иногда протапливать дом, поколоть оставшиеся чурки, почистить от снега дорожки.

Вот и сейчас Илья просунул билет на контроль, турникет открылся, и мужчина вышел на перрон Савёловского пригородного вокзала. Новенькая электричка поблескивала на морозе чистыми стёклами. Алькову вспомнилось вдруг, как он впервые попал на этот перрон и опоздал к отправлению.

Тогда перед самым его носом сомкнулись расходящиеся двери. Поезд медленно тронулся. Илья запаниковал: всё, плакали его денежки, теперь надо возвращаться за новым билетом. И он с досадой взмахнул рукой и резко опустил её на стекло дверного оконца. Казанки пальцев, как стеклорезом рассекли его, посыпались осколки. В проплывающей мимо кабине мелькнуло недоумённое лицо машиниста. Альков развернулся в сторону вокзала. Навстречу ему шёл юноша в спортивной куртке и вязаной шапочке. Илья перехватил настороженный взгляд и невольно развёл руками:

– Видишь, вот опоздал. Билет пропал.

– Как пропал?

– Так и пропал. Моя электричка только что ушла. Надо идти другой покупать.

– Зачем вам новый билет? Вы же на перроне. Через некоторое время придёт другая, вы спокойно сядете и уедете, куда вам надо.

– А я-то по простоте душевной подумал, что здесь так же, как в междугородних автобусах и поездах дальнего следования: билеты строго по расписанию и по времени, чуть опоздал – и всё, билет недействительный.

Парень улыбнулся и снисходительно покачал головой.

– Вы отметили билет на контроле, и теперь можете хоть весь день проторчать на этом перроне, а потом уехать на любой понравившейся электричке, и никто ничего вам не скажет. – Юноша огляделся по сторонам и заговорщицки прошептал: – Вообще-то вам крупно повезло, что никто из охраны не заметил, как вы разбили окно в вагоне.

– Да я ведь не нарочно. Махнул в сердцах рукой, а вон оно как вышло.

– Задержали бы, навесили на вас все разбитые стёкла в этой электричке. Вот тогда уж точно мало бы не показалось. – Паренёк сочувственно посмотрел Илье в глаза, опять покачал головой и, оставив его одного с взъерошенными мыслями, пошёл дальше по перрону.

4

Петляющая от автобусной остановки до муратовской пасеки шоссейка по бокам была обставлена ветвистыми дубами и припорошена выпавшим ночью снегом. Пушистые оснеженные ели хорошо просматривались сквозь изогнутые толстые голые ветви, хотя осенью, до листопада, отсюда их не было видно. Раза три попадались Алькову пересекающие дорогу кабаньи следы. Ни одна из отчётливых заострённых парных долек не была смазана, значит, дикий кабан переходил дорогу неспешным шагом. Автомобильных протекторов тоже не наблюдалось: хотя все окрестные коттеджи, как приметил Альков еще в октябре, были отапливаемыми, но хозяева, если и приезжали сюда, то лишь по субботам, воскресеньям да по праздникам. Сегодня же будничный вторник, и поэтому дорога и проходимые Ильёй дачные участки пустынны. Что и радовало. Всё-таки без навыков жить в мегаполисе безвыездно непросто.

В первые дни на сменах Илья почему-то быстро уставал. И не то что бы физически, с этим всё в порядке: легко разгружал из вагонов мешки с сахаром; как пушинки, носил коробки с маргарином, майонезом и постным маслом. И вдруг его ни с того ни с сего обуревала тоска, начинало подташнивать, Альков чувствовал, как сбивается с ритма сердце и подступает серое и шершавое равнодушие.

Ничего похожего в прежние годы с ним не случалось. Однако никогда раньше подолгу живать-бывать при таком скоплении народа ему и не доводилось, так, выскочит на недельку-другую, потолкётся среди вселенского гвалта и суеты – и опять в свои таёжные горы да укромины.

Иркутск, где учился в университете, город старинный, неспешный, можно сказать, домашний. Новосибирск, этот еще не успел циклопически разрастись, хотя сегодня уже всё идёт к тому. Южно-Сахалинск, где Илья прожил шесть послеуниверситетских лет, можно было на велосипеде весь проехать за каких-нибудь полчаса. Но, даже живя и в этих городах, Альков всегда выкраивал день-два, чтобы забраться подальше от шума в лесную и озёрную тишину.

За пару месяцев Илья втянулся в ритм мегаполиса, успокоился, непонятную усталость как рукой сняло; теперь он за одну ночную смену забивал палетами с майонезом до шести фур. Дальнобойщики, развозившие продукцию по всей европейской России, давно пригляделись к нему и норовили поставить свои большегрузы к той эстакаде, по которой, как заведённый, носился этот неутомимый увалень с гидравлической тележкой, ласково называемой грузчиками «рохлей». Энергичная погрузка кроме общей пользы их бригаде была выгодна и самому Алькову: времени считать часы и минуты до рассвета у него не оставалось.

Те, кто служил в армии и кому доводилось стоять на посту в карауле, никогда не забудут томительные предутренние часы, когда кажется, что стрелки на циферблате твоих ручных командирских навсегда замерли на месте, глаза слипаются и ты неимоверным усилием воли не даёшь себе провалиться в сладкую бездну сна. Обычно такое происходит между тремя и пятью часами утра.

Однополчане этот период шутливо нарекли «Часом Совы»; Илья сперва недоумевал: сова – птица ночная, и наверняка предрассветное время для неё самое деятельное и охотливое, однако, поразмыслив, он понял, что здесь всё идёт от противного. И потом по жизни не раз сталкивался с подобным.

Так лет через десять после службы ему по случаю пришлось потрудиться на одном кирпичном заводе на садке сырца и высадке обожжённого кирпича из печи. В их смене на формовке за станком, нарезающим из размятой глины продолговатые заготовки будущих кирпичей, стояла рослая бабища, которую в поясе не обхватить и двум мужикам. Запомнилось, что коллеги по цеху окликали её «Дюймовочкой», причём в интонации обращавшихся почти всегда улавливались одновременно нотки иронии и мужского вожделения к её необозримым размерам.

5

При подходе к муратовской пасеке Альков обратил внимание на расчищенную тропинку от калитки вглубь усадьбы. Дорога же через переулок лежала под покровом нетронутого снега. Дыма из видневшейся за голыми липами трубы на крыше не видно, значит, печь протоплена с утра, а тот, кто находится в доме, прибыл сюда еще вчера.