Разорение Лангедока - Майкл Болдуин Страница 25

– Допустим, что мне понадобятся твои профессиональные услуги, – предположил Железноликий. – Сколько бы ты взяла с меня?

– Нисколько, – отрезала она. – Ты – друг, а другу достаточно лишь попросить об этом.

Мамли уставилась на безликую глыбу, скрывающую его голову, на металлический блеск тела, придающий ему сходство с мерзкой ящерицей…

– Конечно, как только друг попросит меня об этом, его положение в иерархии моих привязанностей заметно понизится.

Матушка согласилась бы с ней. Она всегда подчеркивала, что есть вещи, с которыми мужчины – она подразумевала батюшку – не должны приставать к женщинам.

Я обрадовалась, что ля Мамлон тоже носит волосы распущенными.

– В нашей профессии лишь сводни закалывают волосы, – настаивала она. – А я женщина, а не содержательница притона.

Своей простодушной испорченностью она походила на маленькую девочку, будучи годами, – как я уже говорила, – чуть старше меня, Одноглазки или Колючки. Правда, пухлостью она превосходила всех нас трех, вместе взятых, – возможно, оттого, что ее так часто растягивали.

Почему я путешествовала с такими людьми? Да просто-напросто потому, что больше мне путешествовать было не с кем. Знаться с матушкиной родней, Транкавелями, оказалось опасно. И с кем же мне следовало находиться, как не с моими новыми спутниками? Может быть, отправиться к батюшкиным родственникам и учиться замачивать горох?

Словно отвечая на мои самые мрачные мысли и вопросы, Железноликий, наконец, заговорил:

– Итак, ты считаешь, что поскольку я позволяю людям называть себя Фербланом, то мой панцирь изготовлен жестянщиком? Ладно, посмотри, что носят другие рыцари. Какие-то рыболовные сети из металлических полосок и проволоки. Их кольчуги изготовлены отнюдь не оружейных дел мастерами и даже не кузнецами. Жестянщик сроду не скроил бы так паршиво. Изготовить обычную кольчугу по силам тому, кто делает уздечки. Любая женщина могла бы сшить ее, взяв в руки иголку.

– А заодно уж связать и мне какого-нибудь Ферблана, который, подобно ящерице, способен отбрасывать свои конечности, а возможно, и другие органы.

Я считала, что его доспехи – не мое дело. Единственное, что меня занимало, – это их содержимое, если оно, конечно, в них наличествовало.

– Лорд Ферблан, – издевалась я. – Лорд Оловянный! Существует ли такой человек?

Ля Мамлон устремилась к нам в попытке помирить, если можно устремиться куда-либо или кого-то помирить, сидя на пукающем ослике.

– Имена! – воскликнула она. – Что значит имя? – Она молола языком без передышки. – Женатые мужчины назовут тебя как угодно, лишь бы получить желаемое.

– Неужели и женатые ходят к тебе?

Наша блудница не уставала вызывать удивление.

– Только если жены их посылают. Когда я начала торговать собой, а это случилось, как только я перестала отдаваться из удовольствия, что произошло сразу же, как выяснилось, что никакого удовольствия в этом нет, мне дали прозвище Блят, а так в Париже называют тараканов. Мужчины любят унижать. Клиенты, чьи пальцы ползали по моему телу, звали Тараканом меня. Потом они проникались большим уважением, обращаясь ко мне – Титька, стоило им уцепиться за мои буфера. Я не позволяла называть себя другой частью женского тела, поскольку считаю, что сам Господь скроил для меня мое «о-го-го».

– Не смей говорить, что Господь создал наши срамные места, – выбранила я ее, – даже мысли такие – ересь!

– Поверь мне, цыпленок, это не совсем так, – прочти «Аве Мария» раз сто, и замолишь грешок, а сожгут-то всех Транкавелей и прочих ваших Совершенных[12] как раз за утверждение, что Сатана сотворил что-ничто в нашем мире. Исключая невезение, разумеется. Уж оно-то точно создано им. А вот «о-го-го» ему бы сроду не придумать, потому-то они его так и влекут.

Матушка никогда не пользовалась словом «о-го-го». Она предпочитала выражение «себя», произнося его особым тоном, а наряду с ним «там внизу» или просто «там». Мари-Биз называла это «о-ля-ля», но ведь кухарки все называют не так, как обычные люди, даже овощи.

Я не находила времени оплакивать подобные воспоминания. Ля Мамлон представляла собой превосходное средство от рыданий.

– А теперь… – продолжила она, но тотчас же потеряла нить повествования, ибо маленький ослик рухнул под ней, наподобие того сооружения из палок, на которых горожане сушат одежду. – А теперь меня зовут Рёва, – засмеялась она, поднимая ослика за холку.

– Это значит, что ты ревешь?

– Это значит, что я ору вовсю. Мужчинам нравится это слышать, хотя ты, Перроннель, еще мала для таких разговоров. Им приятно чувствовать себя на женщине, а не на бревне, – местным, по крайней мере. Ну а господа из Парижа и в особенности англичане скорее сыграют в это с дыркой в заборе.

Горбун рассмеялся, а Немой громко фыркнул. Даже Железноликий усмехнулся на иностранный манер. Ослик не смеялся, но выразил свое отношение отнюдь не менее красноречиво. Он засунул голову под мантилью Мамли, бывшую ранее моей, и пребывал там до конца путешествия, тем самым доказав ее утверждение о том, что даже вьючные скоты под ее юбкой чувствуют себя как дома.

Расстояние от Сен-Тибери до Безье всего несколько лиг, которые не превратить ни в пятнадцать, плывя по морю, ни в тридцать, пробираясь через горы, и меня поразило, что путешествие отняло у нас столько времени. Причина заключалась в том, что Ферблан вел нас обходными путями. В Кабриале он отправил своего Горбуна купить хлеба, а в Башелери велел Немому проделать фокус с вином, который удался на славу – здоровая винная бочка исчезла в мгновение ока, за что нас чуть не побили камнями и мы едва не лишились ушей. Когда мы направились в Сен-Жан-де-Либрон, который расположен совсем в другой стороне, я поняла, что движение наше напоминает лавирование корабля против ветра. Войско идет довольно медленно, – оно может убить все утро на поиски еды к завтраку, – но эти крестоносцы вряд ли сильно отстали от нас. Более того, они могли вновь оказаться впереди.

Наблюдая, как городские стены, ярко освещенные солнцем в течение дня, погружаются в тень с наступлением ночи, как собор из золотого жука превращается в угольно-черного, я почувствовала страх. Разве этот Железноликий Ферблан не был сам крестоносцем? Жалость ко мне помутила его разум на мгновение. Он оскорбил одного из сильных мира сего, вернее, брата этого человека, из-за паршивой девчонки, к тому же принадлежащей к семейству, сжечь которое они сюда и явились. Он наверняка уже пожалел о своем опрометчивом шаге.

Я направила Нано в сторону рыцаря,