Наука в настольных играх. Учеба и развлечение в Англии Нового времени - Георгий Шпак Страница 14

Карточные игры служили отличным средством метафорического описания политических неурядиц времен междуцарствия за счет структуры колоды, проецирующей монархическое устройство общества. Образ карточного валета подходил для описания мошенника или самозванца, а деление на четыре масти и их иерархия от червей, как наивысшей масти, к пикам или крестям, как самой низкой, давала авторам возможность для метафорического описания политического устройства переходного периода.

Карты могли использоваться и как инструмент метафорического описания в более широком контексте. Бакалавр медицины писатель Эдмунд Гейтон в 1645 году опубликовал поэтический трактат «Chartæ Scriptæ, или Новая игра в карты», в котором несколько сбивчиво была представлена аллегория божественного мироздания[171]. Автор практически не использует игровых метафор, разве что разделяет повествование на тринадцать частей в соответствии с количеством карт одной масти. Единственный туз символизирует вечность, король червей – Карла I, под королем треф, «худшим из королей», подразумевается Оливер Кромвель, под дамой пик – королева Испании. В остальном автор использует туманные аллегории и отсылки к Священному Писанию и античному наследию.

К примеру, про короля пик он сообщает, что тот «символизирует изначальную монархию. Таким королем был Адам»[172]. Привязанность автора к числовым параллелям видна и в описании меньших карт. В разделе, посвященном десяткам, он перечисляет десять заповедей, девятки означают девять героев: Давида, Иуду Маккавея, Гектора, Александра, Цезаря, короля Артура, Готфрида Бульонского и Карла Великого. Автор с сожалением замечает, что не может включить в их число собственного правителя, поскольку если Карл и велик, то «велик в своих ошибках, велик в своих страданиях»[173]. В разделе, посвященном восьмерке, автор описывает Великий потоп, а говоря о семерках, сообщает о планетах и их влиянии на человека. Он признается, что сам не изучал астрономию, но интересовался у архифламена, может ли тот предсказывать будущие события, на что тот ответил, что нет, но пишет о них, чтобы альманахи лучше продавались[174]. Однако, продолжает Эдмунд Гейтон, планеты оказывают влияние на человеческий организм, поэтому необходимо знать их свойства. Шестерки посвящены дням творения, пятерки – чувствам, четверки – четырем элементам и временам года, тройки – теологическим добродетелям, двойки – Ветхому и Новому Заветам. Не совсем ясно, почему автор избирает для трактата сюжетную форму карточной колоды, тем не менее этот выбор свидетельствует о том, что метафорика игры была востребована даже в таких случаях.

Еще одним любопытным примером использования метафорики карточной игры в политическом памфлете является работа Генри Невилла «Перетасовка, разделение и раздача в игре в пикет» (1659). Памфлет представляет собой ряд высказываний участников английской политической жизни эпохи междуцарствия относительно состояния их карт во время игры в пикет[175]. События гражданской войны и протектората Кромвеля соотносятся с ходом игры. Участники прикидывают, стоит ли повышать ставки, есть ли шанс на выигрыш и пр. К примеру, сторонник Кромвеля Генри Вейн, отвернувшийся от него после роспуска парламента, сообщает: «Если бы Кромвель сбросил карты, как ему следовало сделать, я бы выиграл свою ставку, а так мне придется спасать себя, а ему, боюсь, вряд ли это удастся, хотя он хорошо тасует колоду, когда сдает сам, и ему очень везет в раздаче, когда сдает другой»[176].

Причиной популярности воспроизведения игровых практик в политическом дискурсе может являться то, каким образом информация в играх распределялась между игроками, создавая общую интригу игры. Теоретик и разработчик видеоигр Селия Пирс выделяла четыре типа информации, способствующие игровой коммуникации в карточной игре: информация, известная всем игрокам (открытые карты на столе); информация, известная только одному игроку (розданные карты); скрытая, но заложенная в игре информация (оставшаяся колода либо еще не открытые игроками карты); и информация, генерируемая за счет случайного порядка ведения игры (перетасовка карт, раздача и пр.)[177]. То есть игры являлись подходящим инструментом для моделирования различных политических ситуаций, а за счет необходимости следования правилам они становились отличным средством для проецирования политической реальности. Как замечает Джинна Блум: «Поскольку игры побуждают игроков сосредоточиться на правилах игры, а не на значении этих правил, игры могут подсовывать игрокам идеологическое содержание без его обязательного осознания»[178].

Но карточные игры не только служили инструментом для метафорического проецирования политических событий – сами политические события могли «нарративизироваться» в виде карточных колод. Особый расцвет эта традиция получила после воцарения Карла II, когда карточные колоды стали средством распространения сведений о значимых политических событиях.

Знаменитый живописец Фрэнсис Барлоу примерно с 1677 по 1679 год выполнил серию рисунков, опубликованных в виде карточных колод. Карты были посвящены английской политической истории, а также разнообразным заговорам против английской короны. «Заговоромания» вспыхнула в 1678 году, после того как Титус Оутс выступил свидетелем перед Тайным советом и парламентом, заявив, что у него имеется список из 20 000 лондонских католиков, включающий членов двора и королевской семьи, намеренных свергнуть короля и повторно обратить Англию в католичество. Разнообразие карточных наборов на тему заговора свидетельствует об их популярности. За короткое время были напечатаны такие игры, как «Папистский заговор» (The Popish Plot) (1679); «Заговор с кадкой» (Meal Tub Plot) (1679); «Заговоры» (1679); «Ирландский заговор» (The Irish Plot) (1680–1681); «Заговор Фитцхарриса» (Fitzharris's Plot) (1681); «Заговор ржаного дома» (The Rye House Plot) (1683) и пр.

Ил. 8. Карты из колоды «Папистский заговор» (1679)

Каждая колода являлась сборным повествованием об одном или нескольких исторических событиях. На каждой карте была указана ее стоимость, дано краткое описание события и размещена его иллюстрация. Однако повествование, хотя и могло быть выстроено в виде числовой последовательности карт, конструировалось посредством их раскрытия в ходе игры. К примеру, автор колоды «Папистский заговор» излагает события в виде четырех отдельных сюжетных линий, повествующих о различных эпизодах воображаемого заговора. Элементы общей истории стыкуются на наиболее дорогих картах. Карты королей символизировали раскрытие заговора Титусом Оутсом (черви), Уильямом Бедлоу (трефы), Майлзом Прэнсом (пики) и Стивеном Дагдейлом (бубны), карты тузов – встречи заговорщиков. Каждая масть отражала определенную линию заговора, проходящую от единицы (туза) до короля, но не обязательно разворачивающуюся в хронологическом порядке.

Повествование о заговоре не было статичным и выстраивалось заново с каждой новой игрой. Ключом к анализу подобного вида текстов может послужить подход теоретика игрового дискурса норвежского исследователя видеоигр Эспена Аарсета. В книге 1997 года «Кибертекст – перспективы эргодической литературы» им введено понятие эргодического чтения[179], отличие которого от традиционного линейного чтения состоит в том, что читатель участвует в построении текста. То есть от решений читателя/зрителя зависит