Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 90

Книги продавала я. У меня была такая записка: «Предъявительница этой записки удостоена великой чести служения искусству путем распространения моей книги: “Рояль Леандра”. И. Северянин».

То есть все-таки продавал.

Раньше паюсной икрою мы намазывали булки.

Слоем толстым маслянистым приникала к ним икра.

Без икры не обходилось пикника или прогулки.

Пили мы за осетрину – за подругу осетра.

<…>

Как бывало ни озябнешь, как бывало ни устанешь,

Как бывало ни встоскуешь – лишь в столовую войдешь:

На графин кристальной водки, на икру в фарфоре

взглянешь, —

Сразу весь повеселеешь, потеплеешь, отдохнешь!..

«Как бывало ни озябнешь». У Игоря Северянина есть известное стихотворение. Оно о том, как он представлял себе свои похороны. «Как хороши, как свежи были розы…» – это навязшее в зубах стихотворение из хрестоматий Северянин переделывает по-своему.

Мои похороны

Меня положат в гроб фарфоровый

На ткань снежинок яблоновых,

И похоронят (…как Суворова…)

Меня, новейшего из новых.

Не повезут поэта лошади, —

Век даст мотор для катафалка.

На гроб букеты вы положите:

Мимоза, лилия, фиалка.

Под искры музыки оркестровой,

Под вздох изнеженной малины —

Она, кого я так приветствовал,

Протрелит полонез Филины.

Всем будет весело и солнечно,

Осветит лица милосердье…

И светозарно-ореолочно

Согреет всех мое бессмертье!

Увы, так озябшего Северянина похоронить не удалось.

Гроба фарфорового в уже занятом немцами Таллинне не было, поэтому похоронили в обычном.

Но даже тут сведения слегка разнятся.

Коренди пишет так:

20 декабря он ушел из жизни на моих руках. Хоронила его моя семья. Был хор Никольской церкви. Все было красиво и скорбно. Приехала и Ф. Круут. Она бросилась мне на шею и сказала: «Он ушел к вам по доброй воле. У нас любви уже через год не было».

А Михаил Петров, автор текста «Дефект мирозданья (на смерть Северянина)», утверждает следующее:

Он умер в оккупированном немцами Таллинне на руках у Валерии Борисовны Запольской, младшей сестры Веры Коренди, последней своей сожительницы. Похороны организовал писатель Юхан Яйк. О смерти поэта объявили по радио. Жена поэта Фелисса и ее сестра Линда получили от немецкой военной администрации разрешение приехать в Таллинн на похороны. Гроб везли на телеге.

Похоронить поэта в фамильной ограде семья Запольских не разрешила, потому что он сожительствовал с Верой Борисовной в блуде. Гроб закопали в чужой ограде. Хоронили поэта четыре женщины: сестры Круут и сестры Запольские. Юхан Яйк воткнул в свежий могильный холм простой деревянный крест, и никто из них не вспоминал про «классические розы». Шел мокрый снег, и не было у могилы никакой страны и ни единой розы, а только еловый лапник. Не было и поминальной трапезы. С кладбища каждый ушел своей дорогой.

Каждый своей дорогой – это очень правильно. Так и надо.

Хотя…

Тут стирал утром перед написанием текста из телефона фотки («ваше хранилище переполнено, освободите место или купите новый объем хранилища»), поднимался все выше и выше, аж к 2019 году, а там лица, лица, лица разные, а потом, как река, только одно и то же лицо. Потоком идет. Уже бывшее, неактуальное.

И вроде надо бы стереть – все-таки хранилище, все-таки переполнено.

Но вдруг думаешь: «Ну как же я сотру тебя?»

И не стер.

Быть прозрачным

Всё у нас не как у зверей. Не как у той же улитки ахатины гигантской. Ведь маленькие улитки, «улитята», когда они вылупляются, совсем прозрачные. Даже видно, как в них бьется сердце. С ума сойти. (По корпускулам смысла сейчас будет. Через точку.) У маленьких улитят. Они прозрачные. Видно. Как бьется сердце.

Тук-тук-тук.

О чем бьется твое сердце, маленькая улитка?

«О том, что я могу прожить и до двадцати лет, если меня не съест хищник». Так могла бы ответить уже не ахатина, а, допустим, виноградная улитка, если бы могла и хотела с нами разговаривать. В природе она живет семь-восемь лет, а в неволе (сладкая вата неволи, корм с небес, манна, рассыпанная щедрой рукой, которую и не увидишь) может даже дожить до тридцати.

Опять с ума сойти.

Ты уже расстался с третьей любовью, с четвертой, пятой, а улитка все живет. Ты заболел – а она ползает. Ты сошел в третий раз с ума, а она сидит на камушке. Или листочке. Ты умер – а ее забрали сердобольные родственники.

Бедные существа, которых мы смогли умыкнуть, пристроить в стеклянный рай. Бедные существа, которых мы смогли приручить.

Где-то прочитал: «Служебные собаки при поиске людей на месте катастрофы испытывают стресс и впадают в депрессию, если находят только трупы». Поэтому добрые владельцы собак просят волонтеров полежать в обломках, среди завалов, чтобы собаки нашли их живыми и порадовались.

Человек живет, окруженный животными. Прячет их в банки, аквариумы, заводит кошку, кошка приходит ночью, ложится ему на голову, на полу спит большая собака. В холодильнике – куски мертвых животных. В шкафу висит часть шкуры коровы (дубленка) или много-много невинно загубленных мелких зверят (соболья женская шубка). Человек, как тот рифмующийся в первых двух именах Робин Бобин, никак не может насытиться – все гребет под себя, гребет, подгребает. Продлевает жизнь животным, смотрит на них через пузырь стекла огромным глазом. (Представляете, какое это было бы долгое зрелище для медленной улитки, если бы она могла нас видеть? Как для нас закат.)

Робин Бобин Барабек

Скушал сорок человек,

И корову, и быка,

И кривого мясника.

И телегу, и дугу;

И метлу, и кочергу.

Скушал церковь, скушал дом,

И кузницу с кузнецом,

А потом и говорит:

«У меня живот болит».

Корней Чуковский

Я три раза употребил идиоматическую конструкцию «с ума сойти». А ведь иногда, умыкнув божью тварь, человек ее реально сводил с ума.

Еще на заре этого века в Европе (началось с Италии, в городе Монце) запретили держать золотых рыбок в круглых аквариумах. «Круглые аквариумы искажают реальность, от чего рыбки страдают».

Ты мечешься по сферическому аду,