Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 89

Стропила мирной комнатушки,

А человек стоял в окне,

А человек взывал: «Ко мне!

Тут книги у меня. Тут Пушкин!»

Ему кричали: «Выходи!»,

Но книг оставить не хотел он.

И крепко прижимал к груди

Он томик полуобгорелый.

Когда ж произошел обвал

И рухнул человек при этом,

То и тогда он прижимал

К груди создание поэта.

В больнице долго он без сил

Лежал, как мертвый, на подушке.

И первое, что он спросил,

Придя в сознание: «А Пушкин?»

И голос друга, поспешив,

Ему ответил: «Пушкин жив».

В общем, Пушкин жив, а я как-то не очень.

Вот уже час дня, а я все не могу встать. Нет сил. Одна злость и усталость.

Тетенька Вера Михайловна Инбер, можно я сегодня никуда не пойду?

Зима Марья Иванна, кажется, у меня воспаление хитрости.

Но все-таки как-то встал. Набрался сил.

Иду из комнаты в кухню. В коридоре на полу вижу большую виноградину. Подбираю ее со словами «Ты-то что тут делаешь?», на ходу выбрасываю.

И только тут замечаю, что разговариваю с предметами.

Докатился.

Подруга осетра

Никто из людей, которые любили друг друга долго, еще не научился расставаться красиво. Залежи обид, царапины оскорблений, иногда даже следы от плевков.

Но это всё неважно. Если любовь была, она все равно потом пробьется, как подснежник, как сорняк, как ландыш. Да ладно подснежник и ландыш. Как лопух. Второе слово в череде однородных членов было важнее. Любовь – это сорняк. Но ничто так не живуче, как именно он.

«Не грусти, – написал Льюис Кэрролл в своей “Алисе в Стране чудес”. – Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем всё было нужно, потому что все будет правильно».

Даже твоя измена.

Как известно, Игорь Северянин (вдруг утративший уже в нашем написании свой дефис, а ведь печатался раньше всегда «Игорь-Северянин», не случайно же это пусть «эго», но все-таки футурист) лопухами засаживал свою личную жизнь, как антиогородник.

Фелисса Круут, его первая жена, долго и терпеливо сносила все измены. Каждый гастрольный тур тянул за собой очередной бурный роман.

И пусть ты сама потом выгонишь мужа из дома (ну а чего, если дом твой весь в сорняках измены: вот тут тычинка чужих волос, тут – одуванчик очевидной лжи, дунь на него, разлетится по всей комнате, а тут крапива обиды), но разве тебе это даст утешение? Как и тот панегирик, который тебе напишут потом:

Нас двадцать лет связуют – жизни треть,

И ты мне дорога совсем особо,

Я при тебе хотел бы умереть:

Любовь моя воистину до гроба.

<…>

Одна мечта: вернуться бы к тебе,

О, невознаградимая утрата!

В богоспасаемой моей судьбе

Ты героиня Гёте, ты – Сперата.

Если кто такая Сперата, мы еще худо-бедно можем выяснить (одна из героинь бесконечной книги Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера»), то в отношениях Круут и Северянина (тут обойдемся уже без дефиса: как ни крути, плохой он себе псевдоним выбрал, развалился тот на традиционные имя и фамилию, никакого псевдоизящного симбиоза не получилось) даже разбираться не хочется.

Зачем, если любишь, изменять? Зачем, если выгнали, рваться назад? А если рвешься – зачем тогда пристраиваться в другом доме и жужжать уже там? (В лопухах, в сорняках, в скучном репейнике, у забора?)

Поля мои, волнистые поля:

Кирпичные мониста щавеля

И вереск, и ромашка, и лопух.

Как много слышит глаз и видит слух!

Я прохожу по берегу реки.

Сапфирами лучатся васильки,

В оправе золотой хлебов склонясь,

Я слышу, как в реке плеснулся язь.

…Мы тоже всё слышим. В семействе Круут хранилась легенда, как в конце 1934 года Игоря Северянина (я смотрю подписанную книгу Северянина «Медальоны», вышедшую в 1934 году в Белграде, – и там нет уже никакого дефиса) начала уже шантажировать некая особа из Таллинна.

Со слов уязвленной жены, школьная учительница Вера Борисовна Коренди с некоторых пор постоянно пишет бездефисному поэту письма, засыпает его телеграммами.

Что любит его, любит безумно и даже готова убить себя из-за этой любви. Если тот не приедет к ней в Таллинн. (Еще одно имя собственное, которое успело поменять свое написание за не очень-то долгий срок.)

…Говорят, в одном из своих писем Вера Борисовна спрогнозировала сразу пять видов самоубийства, которыми она может воспользоваться, если встреча с любимым не состоится. Возможно, Северянина это тронуло. Возможно, даже польстило ему. (Как по мне – если только услышал такое, надо бежать.)

В одном из текстов, посвященных этой семейной розово-лепестковой драме, было описано следующее.

Как-то Игорь Васильевич показал эти письма и телеграммы жене и сказал:

– Ну посмотри, что пишет человек! Она ведь действительно может что-нибудь сделать, и я буду на всю жизнь виноватым. Я не могу допустить этого. Я должен съездить и поговорить с ней. Наконец, убедить ее оставить меня в покое. Я хочу быть только здесь, с тобой и сыном.

Хочет быть здесь – но едет туда. Я этого допустить не могу, а вот это (оставить тебя) могу. «Я хочу быть только здесь, с тобой и сыном» – но только здесь и с сыном уже не получилось.

Лопухи, лопухи, паутина. Слава богу, что иногда паутина блестит на солнце. Но так как паутина одним своим краем уцепилась за забор, мы слышим иногда, как визгливо переговариваются соседи.

И вот уже в очень позднем, советском письме – и Северянина лет сорок уже нет на свете, и сама Вера Борисовна Коренди давно пожилая женщина (письмо пишется 3 июля 1987 года) – мы читаем нечто невозможно паутинное», скучно-«дачное», затхлое, провинциальное:

Посылаю Вам несколько стихотворений. Предупреждаю Вас, что очень вредным типом является Юрий Шумаков… Он распространяет ложные сведения, будто поэт сам продавал свои книги с автографом… Ходил даже по отелям, отыскивая приезжих «знаменитостей»… Даже продавал рыбу! Это наглейшая ложь, и ее надо прекратить!

А потом – вдруг все обнажающая приписка.

То есть, конечно, она самим автором письма так не