Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 81

Мати Божия, Заступнице, в скорбех помилуй нас.

Олег Чухонцев

Не помилует. Лето – это ящерица: пробежит, отбросит хвост, поминай как звали.

Только обрубок с красной раной извивается. Лето, лето, где твое жало? В траве? На прогретой жаркой ступеньке, где мы ящерицу пытались поймать? На солнцепеке?

Ящерицы любят жару. Ящерицы любят сидеть в жару на каменном фундаменте дома, ящерицы любят греться.

Я не ящерица. Я от жары чумею.

Я больше люблю на даче дождь. (Кстати, когда писал этот текст, прям в этот момент, после двух недель испепеляющей жары в Москве началась гроза.)

Дачный дождь

Пойдет ли дождь. Чем он хорош?

Веревки вьет, и шьет, и вяжет,

И всё, что скажут в облаках,

Траве расскажет.

Хлестнули плети вдруг дорогу

И закружились,

Как мириады осьминогов

Засеребрились.

Веранда влажная шипит

В дожде как сковородка,

Но реже, тяжче и слабей

Воды чечетка.

Елена Шварц

…Шла однажды девочка лет пятнадцати с электрички в писательский поселок Комарово. Шла, чтоб предстать пред светлые очи Ахматовой. Ахматова, впрочем, уже плохо видела и поэтому решила поменять очи на очки.

Большая, величественная, как огарок крупной свечи, она сидела спиной к окну в своей знаменитой «Будке» и сказала девочке: «Подайте мне очки».

Елена Шварц, а это была именно она, в свои пятнадцать лет сильно обиделась.

Я была самолюбивым и обидчивым подростком, мне это показалось оскорбительным в первую минуту знакомства, и вместо того чтобы подойти и взять протянутые кем-то из окна очки, я пробурчала себе под нос что-то вроде – «Сами берите». Очки принесли. Мы сидели друг против друга, на мне был ярко-лазурный плащ, я была крохотная и слегка китайчатая или япончатая – через год после этого Г.А. Товстоногов сказал: «Лена стала похожа на японскую принцессу». Стихи я писала, да и читала, чуть больше года, в моей взбаламученной душе царила фанатичная любовь к Цветаевой, Блоку, Белому и Хлебникову (последние двое еще не были даже напечатаны в то время). Ахматова тоже нравилась мне и тоже была предметом поклонения и последним священным обломком великой эпохи. Я была уверена, что она разделяет мою страсть к Цветаевой, она ведь написала «Письмо к Марине». Ахматова спросила (до этого я просто подошла к калитке и попросила разрешения показать ей стихи, хотя могла бы познакомиться через общих знакомых), кого я люблю. Я сказала – Цветаеву, и протянула небольшую статью о Цветаевой, апофеоз. Цветаева только всплыла из небытия, и я была уверена, что это счастье для всех.

И тут-то и грянул первый гром. «Ей не хватало вкуса», – сказала Ахматова.

«Но вкус же в поэзии не главное», – упавшим голосом пробормотала Шварц.

Девочка так тихо говорила, что Анна Ахматова даже переспросила.

Ну а потом грянул второй гром – и началась быстрая летняя гроза.

«Ну, а стихи?» – спросила она. Я протянула ей несколько перепечатанных на машинке листков, она сразу (естественно) остановила свой взор на стихотворении, посвященном ей, восторженном и нелепом. Там говорилось о том, что за нее и молиться не надо, ангелы и Бог и так знают.

«Вы что, призываете не молиться за меня?» – воскликнула она гневно.

«Да нет… наоборот».

«За меня вся Россия молится! А вы призываете не молиться».

Видя, что она не понимает и не хочет понять лестного смысла стихотворения, оскорбленная этим, я встала и, не прощаясь, ушла. У са́мой калитки я обернулась и увидела взгляд ее вслед мне – недоумевающий и настороженный.

Я плакала всю дорогу домой, а дома сожгла стихи, посвященные ей.

(Из рассказа «Разговор в “Будке”»)

Убежала ящерица, отбросив свой длинный хвост. Работает муравей, летает стрекоза, половина лета еще впереди. Мы еще сведем счеты друг с другом: и со стрекозой, и с муравьем, и с мелиссой, и с дачей, и с хвостом.

Мы еще помолимся, мы еще поживем.

Вас тут не стояло

У меня в путаных стихотворных черновиках, когда из гула растет еще непонятно что, когда текст на бумаге ветвится и расползается (важно же успеть записать), когда он похож на птичьи следы на снегу, когда настоящий смысл, тебе неведомый, еще не проткнулся, там, в путаных черновиках, зацепилась где-то за туманное придаточное предложение одна строчка: «Ни слона Мандельштама, ни дерево Анну Ахматову, ни куст Марину Цветаеву».

Как же я удивился, когда в долгом, тоже ветвящемся интернет-разговоре в ФБ моя собеседница написала:

Знаю в своей ленте женщину: она растениям дает имена. У нее есть какой-то яркий цветок, не знаю, как правильно называется, Анна Андреевна, есть винного цвета в горшочке Марина Ивановна, и помню, что был у нее и комнатный нецветущий Бродский. Но красивый такой, ухоженный. Но нецветущий. Я подумала тогда, что а вдруг он раз в сто лет таки цветет: не может красивый, зеленый, комнатный ухоженный Бродский – и не зацвести.

Господи, какая хорошая идея: давать цветам имена. Давать имена дождям («затяжной Лев Николаевич пошел»), снегу («мелкий первый Достоевский полетел»). Облакам.

…Сто лет назад в России закончился Серебряный век. Умер в 1921 году Блок, в том же году был расстрелян Гумилёв. То, что происходило потом, серебро уже не напоминало. Но были там свои странные, мерцающие, как опал, люди, испуганно бормочущие свои разваливающиеся на языке, распадающиеся на запчасти слова.

Был, например, такой крутолобый прозаик – Геннадий Гор. Он сейчас больше известен своими страшными стихами о ленинградской блокаде, где человек теряет детали, теряет себя, свою целостность, утрачивает смысл и природу. Но его проза раннего периода тоже мерцает и пересыпается.

Вот текст про установление колхозов в 29-м году – повесть «Корова».

Андрей Битов потом про нее напишет: «Сказание про победу формы над содержанием». И то верно: повесть Гора «Корова» – это какое-то хармсовско-платоновское полотно (более сведущие люди называют Добычина и Вагинова), где сквозь текст тянет холодком обэриутовской бездны. Но над этой бездной ходят живые люди, еще не превратившиеся в плакат. И всех их жалко. И в первую очередь жалко деревенского кулака.

(Мы все помним из советского времени про первых пионеров-героев и их злейших врагов, кулаков и подкулачников, про раскулачивание. Мы все помним из другого уже времени огоньковские материалы про то, как этих кулаков ссылали семьями, на спецпоселения, с минимумом вещей: в Казахстан – 20–25 тысяч семейств, на Урал – 20–25 тысяч, в Сибирь – 50 тысяч, в Северный край – 70. Имущество