Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 80

Спать, как Гамлет.

Спать, как седой король из «Властелина колец».

Спать, как подснежник.

…Я три года назад нашел его возле дома (о чудо!) и потом еще два года ходил весной, искал – нет его. Спит в земле, в своей Красной Книге, не вылезает.

…Уснуть; уснуть! И видеть сны, быть может? Вот оно!

Какие сны в дремоте смертной снятся,

Лишь тленную стряхнем мы оболочку, – вот что

Удерживает нас, —

говорит Гамлет в переводе К.Р. (великий князь Константин Константинович тоже, небось, любил вздремнуть).

И никакой петух Булгакова нас не разбудит.

Гамлет как Ваксин. Прикорнет на плетеном сундуке, проспит всю трагедию. И сундук спит. И уложенные в нем платья, и панталоны спят, скатерти и салфетки спят, игрушки и книги, Хрюша и Степашка, тетя Валя и космонавт Терешкова, спит Гагарин, спит Магомет, спит гора, спит Красное море, вся конница фараона тоже спит.

То ли мне привиделась стрекоза, то ли я привиделся стрекозе

Кто приснился стрекозе? Ты? Или она тебе? Я не помню, откуда эта фраза. Но я где-то уже приводил, использовал ее. Но вот где?

Жизнь – это сон, как известно. А память, как известно, Кальдерон. Всегда что-нибудь да напомнит, выстроит свои нуклеиновые цепочки. (Которые и не цепочки вовсе.)

Четыре года назад: сугробы, сугробы. Два молодых парня у восточного ресторана убирают снег.

Прохожу мимо.

Один другому: – Вы из Ташкента?

Другой: – Да нет. Я из Янгиюля.

Первый: – Я почему спрашиваю. У Вас акцент ташкентский.

Россия, снега́, два ташкентца, «Вы».

А я, спросите вы? А я по-прежнему. Мой английский вы знаете.

Пять лет назад – показал чудеса эсперанто.

Когда надо было отметить, где мы на карте, подошел на ресепшн и спросил:

– Where we are you?

Где мы в данный момент вы? Где все? Как называется этот какой-то отель? Где управляющий Кальдерон? Я буду жаловаться! Я потерял в вашем отеле нуклеиновую золотую цепочку. Кто мы? Где я? Вы кто?

Но вот и зима, и весна прошла. И лето летит, как стрекоза. Лето вообще стрекозиное время. Еще не приполз по нашу душу занудный муравей. Но разве мы довольны? Разве мы видели, успели увидеть наше лето?

Уже семнадцатое июля (вжик-вжик), завтра день рождения твоей сестры («О, сестра моя – жизнь», – как писал Пастернак, но он писал именно о жизни, а я – про сестру: так всегда завидовал, что у нее день рождения в середине лета), а ты только опомнился: лето-то давно наступило, скоро уже пройдет. Середина лета – это значит, что скоро спуск с горки.

И все – кончилось твое лето, кончился твой день рождения, долгие отпуска, бесконечные школьные каникулы, за которые ты почти разучился читать.

Однажды был на чужой даче, нет, не там, где мы слушали трескучие голоса поэтов, на другой, сидел на старых плетеных стульях («У одного ножка подламывается: можно упасть», – предупредила хозяйка), смотрел на людную веранду, думал: идеальная дача. Никакой геометрии, всё в сорняках. Идеальная дача – это где лопухи. Все заросло, яблоки в траве. Если выйти за калитку – иногда шишка.

В еловой шишке мы с тобой увидим

Такие чудеса, каких мы раньше

Не видели

Ни в Баку, ни в Самарканде.

Это, признаться, так.

Ты отведешь, наконец, глаза и, взволнованный, скажешь,

Что потрясен необыкновенными возможностями,

Которые открываются перед простыми наблюдателями

чудес.

Ты поднимешь шишку высоко над головой

И будешь стоять две или три минуты

Абсолютно молча, и я даже увижу на твоих глазах слезы

счастья.

Признаюсь, это меня удивит, так как я не ожидал

от тебя подобной сентиментальности.

Но, умея уважать чувства других, я тоже не пророню

ни слова.

Наконец, ты очнешься и скажешь, что проголодался

И не стоит ждать ни секунды.

Это, признаться, так.

Мы обнимемся с тобой и зашагаем легко, невесомо,

прямо по поверхности земли…

Андрей Гришаев

Куда они пошли, нам не известно – мы за ними не пойдем. Нам и тут хорошо. Сидим на опасном плетеном стуле, ну то есть один, конечно, сидит, другие сидят на нормальных: слушаем, что говорит хозяйка. Мы стрекозы, она муравей: придется нам еще у нее корочки хлеба или веточки мелиссы просить, ну если пустят второй раз на эту дачу, конечно.

Она говорит: «У меня есть подруга: она сидит на веранде – перед ней распаханное поле. Все-все распахала. Довольна. Но мы не такие».

И мы не такие.

«Вот тут у меня мелисса, тут розмарин, а тут мята».

Где мята, где розмарин, мне не понять. Но это мое пространство. Моя дача.

Я люблю дачи запущенные: чтоб непонятно, где огород переходит в лес. Где тропинки и дорожки слегка заросли. Где всё в лопухах и люпинах. И чтоб земляника росла у дороги. Земляника – ягода дикая, чего не расти. А вот клубника у таких, у нас, непутевых, поспевала не скоро. Лето, лето, где твоя середина? Потерянный рай (я уже не первый раз это говорю). Мелисса, мята, розмарин.

А березова кукушечка зимой не куковат.

Стал я на ухо, наверно, и на память глуховат.

Ничего, опричь молитвы, и не помню, окромя:

Мати Божия, Заступнице в скорбех, помилуй мя.

В школу шел, вальки стучали на реке, и в лад валькам

я сапожками подкованными тукал по мосткам.

Инвалид на чем-то струнном тренькал-бренькал у реки,

все хотел попасть в мелодию, да, видно, не с руки <…>

По мосткам, по белым доскам в школу шел, а рядом шла

жизнь какая-никакая, и мать-мачеха цвела,

где чинили палисадник, где копали огород,

а киномеханик Гулин на бегу решал кроссворд,

а наставник музыкальный Тадэ, слывший силачом,

нес футляр, но не с баяном, как всегда, а с кирпичом,

и отнюдь не ради тела, а живого духа для,

чтоб дрожала атмосфера в опусе «Полет шмеля».

Участь! вот она – бок о бок жить и состояться тут.

Нас потом поодиночке всех в березнячок свезут,

и кукушка прокукует и в глухой умолкнет час…