Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 68

Нестоличные города иногда интересней в этом смысле, чем Москва. Литературоцентричней, что ли. Питер шепчет ироническое, не всегда печатное. Но мы сфотографируем на телефон только приличное. Что-нибудь из Есенина.

Пой же, пой! В роковом размахе,

Этих рук роковая беда.

Тра-та-та-тра-та-та-та-та.

Не умру я, мой друг, никогда.

Если бы я хоть раз сам решился написать что-то на стенах (а я никогда этого не делал: я сталкер, искатель, а не райтер), я написал бы одно стихотворение известного поэта-концептуалиста Всеволода Некрасова, ныне покойного. Оно состоит всего из двух слов: слова «свобода» и глагольной связки «есть». Когда ты читаешь это странное стихотворение вслух, ты понимаешь, почему слова «свобода» и «есть» тут повторяются именно столько раз, сколько повторяются. Начав это перечисление, вы сами поставите точку, когда в ваших легких закончится воздух. Кончается воздух – кончается и свобода.

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть свобода

По-моему, на стене это смотрелось бы отлично.

Игрушки Агнии Барто

Бычок идет, качается, но никак не упадет.

Агния Львовна Барто тоже иногда покачнется, но потом выправится и идет прямо. Мы не жили в эти годы – нам повезло.

Говорят, Агния Барто в начале своего пути писала стихи в подражание Анне Ахматовой. «Стихи я начала писать в раннем детстве, в первых классах гимназии посвящала их главным образом влюбленным “розовым маркизам”». Так себе, наверное, были стихи.

Но первое стихотворение, которое Барто написала в четыре года, когда болела, – по-моему, крутое (как все детские стихи, с такой небесной прививкой первобытной Елены Гуро или еще не существующих обэриутов). «Девочка гуляла в зеленых лугах, ничего не знала о своих ногах».

Девочка Агния, выздоровев, побежала по дорожке, еще не зная, куда зеленая дорожка ее приведет.

Это Машенька проснулась,

С боку на бок повернулась

И, откинув одеяло,

Вдруг сама на ножки встала.

Кстати, ножки были немаловажны сперва для юной Агнии Львовны – она занималась в балетной школе, мечтала стать балериной. Но ни с балетом, ни с розовыми маркизами как-то не задалось: на выпускные экзамены в балетную школу приехал Луначарский. После зачетов был концерт.

Под музыку Шопена я прочла свое очень длинное стихотворение «Похоронный марш», принимая соответствующие трагические позы. Когда мне рассказали, что во время моего выступления Луначарский с трудом прятал улыбку, меня это очень обидело. Через несколько дней Анатолий Васильевич пригласил меня в Наркомпрос и сказал, что, слушая мой «Похоронный марш», он понял – я обязательно буду писать… веселые стихи. Он долго и сердечно говорил со мной, сам написал на листке, какие книжки мне надо прочесть.

Не знаю, был ли на самом деле на белом свете этот длинный «Похоронный марш» – Агния Львовна могла легко это и придумать: очень уж ложится в анекдотическую историю и само название, и Шопен, и вычурные позы. (Каждый сверчок живет за огромной печкой, хвалит свой шесток, придумывает свою легенду.) Когда над «ахматовским» периодом добродушно посмеялись, Барто стала писать лесенкой Маяковского:

Рождайся,

Новый человек,

Чтоб гниль земли

Вымерла!

Я бью тебе челом,

Век,

За то, что дал

Владимира.

«Я бью тебе челом, век» – по непонятной причине очень смешно. Так же как хорошо это свежее, первое, детское: «Девочка гуляла в зеленых лугах, ничего не знала о своих ногах». Можем только порадоваться, что Агния Львовна пошла по линии поэзии для детей.

Этого нам, благодарным советским дошкольникам, уже не забыть (не уверен, что современные дети эти стихи знают, а зря: там вся хтонь и весь рассвет детского сознания, наш Эдгар По и наш просветленный короткий Уитмен, ранняя Ахматова и поздний Маяковский):

Зайку бросила хозяйка —

Под дождем остался зайка.

Со скамейки слезть не мог,

Весь до ниточки промок.

И всё. Никакого хеппи-энда. «Не стой на ветру». «Только в спальне горели свечи равнодушно-желтым огнем».

Мишке повезло куда больше зайки:

Уронили мишку на пол,

Оторвали мишке лапу.

Все равно его не брошу —

Потому что он хороший.

Зайка – это из Ахматовой (Эдгара По). Мишка – уже из Маяковского (Уитмена).

Так она и металась – между Анной и Владимиром, Эдгаром и Уолтом.

Впрочем, вру, конечно. Агния Львовна больше не металась: шла ровным курсом.

…Настоящая слава пришла к Барто, когда свет увидела ее книга миниатюр для самых маленьких. «Игрушки». Именно там было про бычка и лошадку («Я люблю свою лошадку, / причешу ей шерстку гладко»). Книга вышла в 1936 году. И это была победа: с тех пор стихи Агнии Барто издавались в стране всегда огромными тиражами.

Но за все надо платить (господи, помилуй нас, оставь в стороне, мы бы тоже не выдержали): в 1930 году Агния Барто подписывает обращение писателей к Горькому, где сказки Чуковского были обвинены в неактуальности и буржуазности.

Еще, говорят, не пожалела Агния Львовна и Маршака. (Правда, и ее, по легенде, не пожалели.)

Пришла Барто в редакцию и увидела на столе гранки новых стихов Маршака. И говорит: «Да такие стихи я могу писать хоть каждый день!» На что редактор ответил: «Умоляю, пишите их хотя бы через день…»

Смешно. «Девочка гуляла в зеленых лугах, ничего не знала о своих ногах». А ноги приведут куда надо. Но от насмешки редактора и от личных трагедий не унесут, не уберегут.

…4 мая 1945 года, когда казалось, что все плохое уже позади, сын Агнии Барто Гарик вернется домой раньше обычного, а так как с обедом запаздывали, а день был солнечный, то подросток решит прокатиться на велосипеде. Что может случиться плохого в солнечном Лаврушинском переулке? Ну, как – что? Например, грузовик. Резко выворачивает из-за угла: мальчик падает на асфальт, ударяется виском о бордюр тротуара, смерть наступает мгновенно.

И от общественной суетливой деятельности резвые ноги тоже не унесут. Под постановлениями об исключениях Пастернака и Солженицына стоит среди прочих и ее подпись. И Лидию Чуковскую тоже за ее подписью исключают.

Вы требуете, чтобы все думали так, как вы. А я за свободу мнений. Я думаю, как Шостакович и Чингиз Айтматов, а вы – как Солженицын и Сахаров. Я вас зову: опомнитесь! Подобрейте!