Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников Страница 67

Вдова Роберта Фалька, который Ксению Некрасову писал, Ангелина Щекин-Кротова вспоминала о ней (и там тоже, вот же совпадение, опять первым делом возникнет платье):

…когда Фальк увидел ее в этом платье, она была похожа на матрешку. И Фальк в своем портрете посадил ее на стул, но – заметили? – там нет спинки стула, так что кажется, что она сидит как бы в воздухе. Будто матрешка. Несколько укороченная юбка так спадает, что видно только кончики ее черненьких башмачков, таких сапожков, тоже простецких, русских. Сидит, сложив на коленях свои прелестные ручки. И Фальк говорил, что ему бы хотелось, чтобы в этом портрете Ксана была очень-очень русская, и не только просто русская, но какая-то от русского искусства народного, как будто бы она вятская игрушка, сделанная из одного комка глины.

Такое прочтение ее внешности (быть одним комком глины) не очень сперва понравилось Некрасовой.

Огорченная поэтесса посетовала: «Геля, ну почему Фальк сделал такой портрет?! Словно я домработница какая или деревенская баба… А я же такая изысканная».

А ей ответили: «Знаешь, Ксаночка, Фальк исходил из стихов твоих. Ты же народная. Твои стихи тоже очень народные. И вот как твои стихи – такой же и твой портрет».

«Это мысль!» – подняла пальчик вверх Ксения Некрасова (она любила так дирижировать своими утверждениями). И успокоилась.

Я злой человек, злой человек

Я твой человек, твой человек

Фальк тоже злой (то есть верен только себе, своему взгляду художника), но Фальк прав.

«Смотри на меня, падает снег. Смотри на меня, падает снег», – поет Земфира.

Мы послушные, нам сказали – мы смотрим.

И видим фары, густую искусственную метель, летящую через их свет, потом видим женщину за рулем винтажного автомобиля, и эта женщина курит.

Женщина не производит впечатления счастливой.

Ну ничего, женщина, подожди.

Скоро придет Ксения Петербургская с какими-то почти детскими стихами в голове, сама в белом платочке, в штанах и камзоле, отберет у тебя сигарету, стянет с тебя толстые мужские кожаные перчатки, даст варежки, прижмет твою бедовую белокурую голову к своей материнской груди и всем нам поможет.

Стихи на стенах

Стены утешают, не обманывая. Был такой волшебный проход между домами в Москве, недалеко от Старосадского. Там все стены были исписаны стихами. Бродский, Маяковский, БГ. Я неслучайно сказал «был волшебный» – сейчас уже всё замазали. Уснули под свежей краской Иосиф Александрович, Владимир Владимирович и Борис Борисович. Но больше всего мне нравится на стенах Шекспир.

«Уж если ты разлюбишь, так теперь!» Прочитал – и масштаб драмы тебе явлен. Только сжимал молодой мальчик (мне теперь все моложе двадцати пяти – мальчики) свою любимую девочку в объятиях, а она уже с другим: нашла поумней, посмешней, побогаче. Выбежал мальчик в шум города, бросил свое затянутое в узкие джинсы и модный свитер тело в улицу, написал в отчаянии на стене вслед за Шекспиром Маяковского: «Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас». Заплакал, побежал дальше. Мальчика ужасно жаль. Но ее не вернуть. Ей сегодня укусила безымянный палец ахматовская оса, в три часа, в среду. У нее теперь другой сероглазый король.

Кстати, о девочках.

Девичьи послания более корявы: они предпочитают стихи собственного сочинения. «Когда б я знала, что ты любишь не меня, / Я б никогда с тобою бы не спа́ла». Ударение в последнем слове тут по-простонародному, не по правилам, но какая орфоэпия, когда сердце разбито. Ну и две частицы «б» в главном предложении тоже свидетельствуют о неподдельном лирическом чувстве.

Писали на других уже стенах и мои стихи.

…Шел я однажды по Старой Басманной, вдруг вижу – связный текст. Обрадовался, подхожу поближе – батюшки святы, это же мое четверостишие.

Любая женщина – как свежая могила:

из снов, из родственников, сладкого, детей…

Прости ее. Она тебя любила.

А ты кормил – здоровых лебедей.

Не буду скрывать, такие вещи приятны. Весь я не умру, думаешь, душа в заветной лире убежит. Далее по тексту. Но когда я стал находить свои четверостишия все ближе и ближе к дому, приятного стало мало. Значит, пишущий знает мой маршрут. Было время, когда я всерьез опасался увидеть что-то из мной сочиненного на соседнем уже доме. Но бог миловал: неизвестный мне поклонник меня разлюбил. Пишет, наверное, что-нибудь из Верочки Полозковой.

расскажи мне о том, как постигший важное – одинок,

как у загорелых улыбки белые, как чеснок,

и про то, как первая сигарета сбивает с ног,

если ее выкурить натощак,

говори со мной о простых вещах

Но самым поразительным было, конечно, найти однажды на городской стене стихотворение Беллы Ахмадулиной. Я не уверен, что ее сейчас молодые читающие люди знают (ну если только ее растиражированное в «Иронии судьбы» про звучащие шаги уходящих друзей, этого нельзя не знать). Но однажды зимним днем я прочитал на оштукатуренной голубой штукатуркой стене на Покровке следующее:

Прохожий, мальчик, что ты? Мимо

иди и не смотри мне вслед.

Мной тот любим, кем я любима!

К тому же знай: мне много лет.

Это очень раннее стихотворение, здесь ахмадулинское «мне много лет» – кокетство. Ей тогда было не более двадцати пяти. Почему это написала какая-то девушка на февральской стене 2018 года, каким подтаявшим внутри счастьем она хотела поделиться с равнодушными прохожими? Загадка. Но стихи висели на стене и смеялись от преизбытка молодых сил, пока их не замазал белой краской мрачный дворник.

Весь город в этих прорехах. Чужие шепоты, чужие признания, чужие крики.

Жизнь – это моя попытка сделать тебя счастливой.

Через день идешь – уже приписка, другой рукой:

Жизнь – это моя неудачная попытка сделать тебя счастливой.

Поэзия сегодня – это не то, что можно прочесть в книгах. Поэзия – это то, что сегодня пишут на стенах. Когда-то футуристы мечтали, чтобы поэзия вышла на улицы. Ну так вот она и вышла. Лови ее быстрей, скоро ее снова не будет. Стены утешают, не обманывая. Вот, например, в Воронеже прочитал:

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.

Что интересней на свете стены и стула?

Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером

таким же, каким ты был, тем более – изувеченным?