Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников Страница 3

Было горло красненьким, голодным, прогорклым,

горькое, как масло, слепое, жадное горло —

жалким и жадным горлышко, как рыбешка, было,

всех проглотила жадная жалкая рыба.

А ты беги отсюда, вон пошел, скотина,

хватай за жабры и бросай, как палку.

Но уже не рыба – слышишь, не голос

          и запах рыбный,

а змея цветущая, голод ее жалкий.

Уж и вьется уж, всех сожрал, мокрый:

нет у него теперь ни снохи, ни свекрови,

          ни свекра.

Грабли взял – опоздал: не жало и жабры,

а глядит на тебя несчастная морда жабы.

Ам, – сказала жаба и съела тебя. Странно,

почему она плачет жемчужно и с тоски зеленей

          лука,

почему она плачет жемчужно и ломает зеленые

          руки:

нет у жабы ни брата, ни мамы,

ни любимого, ни любимой – всех она съела, сука.

Всех она заманила в свое горькое, горькое горло,

в рыбку свою, в свою змеиную трубку

и свистит теперь дудкой, и ей отвечает гулко,

как в органе, то одно, то другое горло.

А твой звук – самый нежный, самый высокий,

лежи без муки, пой высоко – будет

плакать тебе: скоро жаба разбрызжет дольки,

полетят, как ракета, ноги ее и руки,

полетят, как ракета, руки ее и ноги,

выйдешь ты из нее, выйдут другие люди.

Май, – скажут, – ай; май, куличи да пасхи,

победили мы суку эту, рыбу, змею, жабу,

будем лапками в лапту играть; царские примерять глазки.

А у меня горло болит: жалко жабу.

Взял я мертвое горло, склизкую трубку в тряпку

(тошнило меня, тряпкою взял, боялся),

вырыл ямку и горло укрыл в грядку:

спи спокойно, недолго уже осталось.

Третий день молчу, глотку покрыла корка,

болит, болит, братец, у братца твоего горло.

Приглашение к путешествию

Не может быть, чтоб ты такой была:

лгала, жила, под тополем ходила,

весь сахар съела, папу не любила

(теперь – и как зовут меня – забыла),

зато, как молодая, умерла.

Но если вдруг – все про меня узнала?

(хотя чего там – углядеть в могиле —

да и вообще: всё про могилы лгут,

то, что в пальто, не может сыпать пылью,

ботинки ноги мертвому не жмут).

Баранов, Долин, я, Шагабутдинов,

когда мы все когда-нибудь умрем,

давайте соберемся и поедем,

мои товарищи, ужасные соседи

(но только если всех туда возьмем) —

в трамвайчике веселом, голубом.

Сперва помедленней, потом быстрей,

          быстрей

(о мой трамвай, мой вечный Холидэй) —

и мимо школы, булочной, детсада —

трамвай, которого мне очень надо —

трамвай, медведь, голубка, воробей.

Уж я-то думал, я не упаду,

но падаю, краснея на лету,

в густой трамвай, который всех страшнее

(но зелень пусть бежит еще быстрее,

она от туч сиреневых в цвету,

она от жалости еще темнее) —

и мимо праздника и мимо Холидэя

(теперь о нем и думать не могу)

летит трамвай, свалившийся во тьму.

Хотя б меня спаси, я лучше быть хочу

(но почему я так не закричу?),

а впереди – уже Преображенка.

Я жить смогу, я смерти не терплю,

зачем же мне лететь в цветную тьму

с товарищами разного оттенка,

которых я не знал и не люблю.

Но мимо магазина, мимо центра

летит трамвай, вспорхнувший в пустоту.

Так неужель и ты такой была:

звала меня и трусостью поила,

всех предавала, всех подруг сгубила,

но, как и я, краснея, умерла.

Но если так, но если может быть

(а так со мной не могут пошутить),