Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников Страница 2

(однажды даже череп раскроил).

Я раскроил, а ты меня заштопал,

так просто – наизнанку, напоказ, —

чтоб легче – было – жить,

чтоб жизнь была – по росту,

на вырост – значит, вровень, в самый раз!

Я превратил себя —

в паршивую канистру,

в бикфордов шнур, в бандитский Петербург.

Я заказал себя – как столик, как убийство, —

но как-то – слишком громко, чересчур.

Я – чересчур, а ты меня – поправишь:

как позвонок жемчужный – обновишь,

где было слишком много – там убавишь,

где было слишком мало – там прибавишь.

Но главное – отпустишь и оставишь

(меня, меня! – отпустишь и оставишь),

не выхватишь, —

не станешь! – не простишь…

«Ах, жадный, жаркий грех, как лев меня терзает…»

Ах, жадный, жаркий грех, как лев меня терзает.

О! матушка! как моль, мою он скушал шубку,

а нынче вот что, кулинар, удумал:

он мой живот лепной, как пирожок изюмом,

безумьем медленным и сладким набивает

и утрамбовывает пальцем не на шутку.

О матушка! где матушка моя?

Отец мне говорит: Данила, собирайся,

поедем на базар, там льва степного возят,

он жаркий, жадный лев, его глаза сверкают, —

я знаю, папа, как они сверкают, —

я вытрясаю кофту в огороде:

вся кофта съедена, как мех весной у зайца,

я сам как заяц в сладком половодье.

О матушка! где матушка моя?

А ночью слышу я, зовут меня: Данила,

ни меда, ни изюма мне не жалко,

зачем ты льва прогнал и моль убил, Данила? —

так источается густой, горячий голос.

Я отвечаю: мне совсем не жарко,

я пирожок твой с яблочным повидлом.

А утром говорит отец: Пойдем в «Макдоналдс».

О матушка! где матушка моя?

Намедни сон сошел: солдат рогатых рота,

и льва свирепого из клетки выпускают,

он приближается рычащими прыжками,

он будто в классики зловещие играет,

но чудеса! – он, как теленок, кроток:

он тычется в меня, я пасть его толкаю

смешными, беззащитными руками,

глаза его как желтые цветочки,

и ослепляет огненная грива.

Но глухо матушка кричит из мягкой бочки:

Скорей проснись, очнись скорей, Данила.

И я с откусанным мизинцем просыпаюсь.

«Но я ещё прижмусь к тебе – спиной…»

Но я ещё прижмусь к тебе – спиной,

и в этой – белой, смуглой – колыбели —

я, тот, который – всех сильней – с тобой,

я – стану – всех печальней и слабее…

А ты гордись, что в наши времена —

горчайших яблок, поздних подозрений —

тебе достался целый мир, и я,

и густо-розовый

безвременник осенний.

Я развернусь лицом к тебе – опять,

и – полный нежности, тревоги и печали —

скажу: «Не знали мы,

что значит – погибать,

не знали мы, а вот теперь – узнали».

И я скажу: «За эти времена,

за гулкость яблок и за вкус утраты —

не как любовника —

(как мать, как дочь, сестра!) —

как современника – утешь меня, как брата».

И я скажу тебе,

что я тебя – люблю,

и я скажу тебе, что ты – моё спасенье,

что мы погибли (я понятно – говорю?),

но – сдерживали – гибель – как умели.

Так вот во что створожилась любовь

Так вот во что – створожилась любовь:

сначала ела, пела, говорила,

потом, как рыба снулая, застыла,

а раньше – как животное рвалось.

А кто-нибудь – проснется поутру,

как яблоня – в неистовом цветенье,

с одним сплошным, цветным стихотвореньем,

с огромным стихтворением – во рту.

И мы – проснемся, на чужих руках,

и быть желанными друг другу поклянемся,

и – как влюбленные – в последний раз упремся —

цветочным ржаньем – в собственных гробах.

И я – проснусь, я все ж таки проснусь,

цветным чудовищем, конем твоим железным,

и даже там, где рваться бесполезно,

я все равно в который раз – рванусь.

Как все, как все – неоспоримой кровью,

как все – своих не зная берегов,

сырой землею и земной любовью,

как яблоня – набитый до краев.

«Было горло красненьким, голодным, прогорклым…»