Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников Страница 25

У меня сейчас встреча. Приоделся. Надел свежевыстиранные джинсы. Сел у компьютера.

Чуня прибежала из туалета. Забралась мне на колени. Повертелась там.

Улеглась.

Смотрю: на колене — маленькое тёмное зёрнышко.

Взял на палец, поднёс к носу, понюхал.

Говно.

* * *

Все теперь, как вы знаете, всех учат.

Захар Прилепин (он мой Бог!) — например, совесть нации. Пасёт народы. Причём сразу два. И русский, и украинский.

Татьяна Никитична тоже не отстаёт.

Юрий Владимирович — вообще сатрап! Не понравится ему три раза написанное в разные почтовые ящики «какое же вы чмо!» — сразу банит.

Только я никого не учу.

Но вот вернулся я из Питера, где жил на квартире (мирно-культурно, прошу заметить, жил) — и вот получаю: «Я очень люблю, когда ты бываешь настоящим! А когда ненастоящим — не люблю!»

Любит. Человек любит. Когда настоящим. А когда ненастоящим — напротив. Не любит. Спешит сообщить. Дневник просит. Чтоб оценку поставить. Спасибо, что хоть в угол не отправил. Вот они — плоды просвещения!

С каких хуёв, хотел бы спросить я, но не спрошу.

Потому что я очень интеллигентный.

* * *

Кто о чём, а вшивый о бане. (И я не про то, как меня Юрий Владимирович заблокировал!)

Открываю сегодня дверь, чтоб Чуню на улицу вывести. Да по старости недослышал, что мой сосед, ветеран войны, герой и до сих пор консультирующий врач, тоже свою дверь открывает.

Это тот, который единственный не требует усыпить Чуню.

На этом и погорел.

В общем, распахнул я дверь, и дед оказался перед лицом судьбы. Тоже лицом.

Точнее спиной.

Чуня шмыгнула в дверную щель, стала прыгать, кричать, палки, которые он повесил на нашу дверь, упали, он охает, я пытаюсь Чуню зафиксировать.

Зафиксировал. Палки ему поднял. Говорю:

— Простите нас, Николай Матвеич.

Он говорит:

— Миленькая у вас собачка! Только я не Николай.

Я вспыхнул, говорю: «А это уже совершенно не важно!»

И Чуню вниз тяну.

В общем, туча пронеслась стороной.

А тут вышел уже вечером. Возвращаюсь с таранькой и кульком семечек, да с сарделечками, а внизу лифт уже соседка из другого подъезда ждёт. Дочка Николая Матвеича.

Лифт загудел. Пришёл. Едем мы. А говорить-то не о чем.

Вот я и завёл светское.

— Уронили мы с Чуней сегодня палки. Вашему папе.

— Палки? — спрашивает. С угрозой так. Неприятно.

— Палки! — испуганно говорю. — Но я подобрал.

— Наверное, без собачки вашей не обошлось! — говорит тётенька. — Будем вызывать вас на заседание нашего кооператива! Пропесочим. И стенгазету выпустим!

Приехали.

Она к двери. И я к двери. А они соседние.

— Вы можете пока вашу дверку не открывать? — говорю жалобно.

— Могу, — отвечает.

Вхожу я в свою дверь, закрыл её, смотрю на Чуню и шепчу:

— Кажется, нам кранты.

— Я ничего не боюсь! — говорит Чуня. — Я за правду.

В общем, скоро выселять нас будут.

* * *

Зашёл сегодня в магазин. «Исполкомовский». Как говорила моя прабабушка.

Уже и исполкома никакого нет (а что там есть, я не знаю, я же не от мира сего, только о тонких материях думаю: ситчек там, шёлк), а название в голове осталось.

Прохожу в мясной отдел. Говорю продавщице:

— Мне, пожалуйста, десять сарделек. А они у вас свежие? — с подозрением спрашиваю.

А продавщице, надо сказать, как вам всем, далеко за сорок.

Она так со значением говорит:

— Сарделечки? Отличные сарделечки! — и пальчиком по ним водит.

Я говорю:

— И икорки бы. Овощной.

— Икорки? — переспрашивает. — Икорка свежайшая!

Открыла зачем-то банку, пальцем там повозюкала, вынула и облизывает.

И опять прямо в глаза смотрит.

Я говорю:

— Тётенька! Вы с глузду сдвинулись?

А она (томно):

— Может, и сдвинулась. И что теперь? Лечиться мне?

Мне кажется, она читает мой фейсбук.

* * *

И опять набузякал с утра старик волшебный глазной раствор в шприц. И опять гонялся за своей собакой. А собака от него убегала.

И длилось это тридцать лет и три года.

И не было этой сказочке конца.

С добрым утром.

* * *

Какая-то сволочь сглазила меня, и мой легендарный сон (сон сурка) покинул меня. Поэтому ночью я даже пил снотворное.

Поэтому я бы хотел увидеть этого человека.

Нет, я обещаю. Я не буду его банить. Писать на него донос в арбуз-тим. Отправлять к Юрию Владимировичу.

Просто пусть тот, кто это сделал, выйдет вперёд и скажет: «Это я».

И всё.

Я жду.

* * *

Попросил своего товарища составить мне гороскоп.

Прошлый раз он попал в самую точку («Вы жирный, вы никому не нужны, в Стокгольме вас ждёт провал» — так и было).

Он говорит:

— Дайте мне даты вашего рождения (я пишу ему: 22 декабря 1999 года), вашего самого тяжёлого события (это легко! день, когда я завёл фейсбук) и когда вы унаследовали квартиру.

Я всё написал, пригорюнился, сижу, репу чешу.

Потом спрашиваю:

— А когда я завёл Чуню? Вам нужно? Дать дату?

Он говорит:

— Нет, это лишнее.

Удивительно.

Она проела мне всю плешь, вытянула все деньги, спит со мной, жрёт, срёт мне на голову, живёт со мной дольше, чем кто бы то ни было, — и не нужна.

Дивны дела твои, астролябия!

* * *

Сидим с Чуней, ждём лекарств. Точнее я жду, она спит. В гробу она видела эти лекарства.

Но помимо курьера мы ждём ещё нашего общего с Чуней друга.

Мне, как я знаю, хотят поменять окна. И сейчас ко мне подсылают моего товарища. Ваню. Дескать, он соскучился, хочет посмотреть на меня.

А чего на меня смотреть?

Старый гриб он и есть старый гриб.

Как и мои рамы.

Они у меня древние, деревянные, ещё в шестидесятые советские годы поставленные.

Поэтому живу я, как Анна Ахматова в одной из «Северных элегий». «…Где холодно зимой, а летом жарко, где есть паук и пыль на всём лежит, где истлевают пламенные письма, исподтишка меняются портреты», ну и так далее.

Пламенных писем, положим, давно никаких нет, но мне дороги эти окна.

Я не люблю пластик.

Уже упомянутая мной Анна Ахматова, когда ютилась в Шереметьевском дворце (хе-хе, во дворце ютилась), тоже так говорила Шилейко (или с кем она там ютилась?):

— Не надо пластика, Владимир Казимирович! Не люблю я его!

— Почему, Аничка? — спрашивал Шилейко.

— Потому что я была с своим народом, там, где мой народ, к несчастью, был! — с гордостью отвечала Анна Андреевна.

А какой пластик на окнах в глухие сталинские годы? Вот-вот. То-то же. Никакого.

Зато теперь есть! Куда ни плюнь, везде в пластик оконный попадёшь.

Поэтому я не Ахматова.

Не хочу быть с своим народом.

А хочу быть владычицей морской.

Вот весь вам мой сказ!

* * *

Когда