Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников Страница 21

И тут меня озарило.

Обычно в моём возрасте из человека сыпется песок.

В моём же случае — это пуговицы.

И стало мне как-то, знаете, хорошо на душе. Уютно.

Как будто после долгой дороги все домой пришли, а тут баранки, мёд, да и самовар вскипел.

Или, как вы говорите, самовал.

Чуня, чудом не усыплённая в шестой раз (да, нашлись два дурака — вообще я хотел бы другое слово употребить, но нельзя, я же цветок — которые изрыгали проклятия в мой адрес: видимо, они любят мою собаку больше, чем я, — нет, а чё?), лежит у меня на коленях, закапанная, и говорит:

— Ну, что там пишут Вам эти ваши носопырки в интернете? Всё ли у них хорошо?

— Чуня! — говорю я. — Запомни. У них всегда всё плохо. Это же интернет. Если без необходимой дозы «не могу молчать», «накипело» что-то написать, не будет лайков. Про Бродского и Одена. Про шлагбаум и лоб. Про Собчак и бороду. Просто так не выгорит. Везде — нужны лайки.

— А лайки в интернете тоже есть? — удивляется Чуня. — Надо же! Я думала, они только на севере…

* * *

Я люблю Пасху.

Не ту, которую вам разрешили, а ту, которая была ещё в мои советские школьные годы. Моя прабабка делала настоящую пасху (были специальные такие дощечки, которые выстраивали из творога с изюмом и масла пирамидку, стоящую в холодильнике несколько дней до…) и кулич.

Прабабушка его пекла сама, и кулич мне никогда не нравился.

Но яйца, крашенные луковой шелухой (а не вашим химическим разноцветным говном), были самыми вкусными.

В этом была некоторая странность.

Что, разве я варёных яиц не ел? Ел.

Но самые вкусные яйца, как известно, на Пасху и в поезде.

Потому что Пасха и есть — поезд.

Он везёт тебя из смерти в бессмертие.

Я всегда об этом догадывался.

И даже сейчас, атеист, люблю этот праздник.

Вы, кстати, замечали, что на Пасху земля почти всегда голая?

Уже голая.

Как будто бы к чему-то приготовленная.

К новому протыканию изнутри и расцвету.

И даже дождь её не портит.

Люблю Пасху.

* * *

Жозефина Тауровна очень мятущаяся.

Только ещё днём она была экзистенциалисткой.

А уже вечером она исповедует толстовство.

Непротивление злу насилием.

Разносторонняя собачка!

Из дневника Жозефины Тауровны

Когда я была маленькая, старый толстый дурак воспитывал меня по книжке.

«Никогда! — говорила книжка. — Никогда не позволяйте собаке спать вместе с вами в вашей кровати! Только на её месте. Лучше на кухне. Собаке собачья смерть! Вам — райская жизнь!»

Я эту книжку сама не читала. Врать не буду.

Но спала я сперва именно там. На кухне.

Что я только ни делала, чтоб из этой кухни выбраться!

Как декабрист из Сибири.

По преимуществу билась головой. Об дверь.

Он дверь аккуратненько притворит, газетой заложив, для прочности, пойдёт к себе, книжечку свою фашистскую откроет и ну изучать. А я бьюсь.

Он свет выключит, книжечку отложит, а я всё равно бьюсь.

Много ночей билась. Он аж зелёный стал. С недосыпу-то!

В общем, теперь я сплю там, где и он.

Лягу так аккуратненько на своей половине — с левого бока, мягонькая вся такая, смирная. Потом лапочками своими маленькими в его бок упрусь, напружинюсь вся — и давай его давить. Молча. Чтоб он дверь ту свою поганую вспомнил.

Он крякнет, но подвинется.

Это я к чему всё это?

А вот к чему.

Никогда не сдавайтесь.

* * *

Сегодня опять повезу Чуню на усыпление.

Восьмое или девятое, я точно не помню.

К офтальмологу.

Надо сказать, что я очень её боюсь, докторшу нашу. Поэтому всегда с перепугу называю Юлией Владимировной, хотя она Вера.

Близости, как вы понимаете, это не способствует.

Поэтому я пытаюсь исправить положение.

— Ставьте собаку на стол! — говорит Вера Владимировна.

А там такой стальной стол, для полостной хирургии, над ним лампа огромная, операционная.

Я ставлю собаку на стол и говорю (так, подобострастно):

— Я, кстати, знаю, Юлия Владимировна, что вы сами делаете пёсикам операции на глаза! Какая вы всё-таки удивительная! Волшебница! Но я хочу спросить. Прям здесь и делаете?

— Вы вообще в себе? — спрашивает Вера Владимировна. — Хирургия глаза — это микроскопическая операция. Её делают под микроскопом.

Меня аж в пот бросает.

Но я не унимаюсь.

Засунет Вера Владимировна Чуне специальную полоску под веко. Чтоб измерить, значит, количество слёзной жидкости. Держит так минуту. Я тоже рядом стою, собачку держу. Напротив Веры Владимировны (это важно!).

Минута пройдёт, Вера Владимировна вынет полоску, на стол положит. И вторую суёт.

Потом тоже вынет и рядышком с первой положит. Смотрит на них. Потом говорит, показывая на них пальцем:

— Значит, левый глаз лучше. Правый — такой же.

Я (так, дребезжаще от раболепия):

— Вы перепутали, Юлия Владимировна! Вот это полосочка — левая. А вот эта — правая. Ошиблись вы, но это неудивительно! Вы же так много работаете!

— Так она от вас левая, а от меня правая! Вы же напротив меня стоите! — ледяным голосом говорит Вера Владимировна. Тоже побледнев.

— Пусть он уже замолчит! — человеческим голосом говорит Чуня.

И вот так всегда.

* * *

Договариваемся со съёмочной группой, которая собирается снимать про меня фильм (да-да, а про вас нет! — но об этом я напишу позже).

Сегодня первый день съёмок.

Я взбил кудельки, сижу — жду сообщения.

Предполагаю, что они мне предложат сниматься где-нибудь в розарии (я же нежный цветочек).

Или, по крайней мере, в Грановитой палате, на фоне бриллиантов.

Режиссёр (девушка) пишет: «Первый день я бы хотела снимать вас на кладбище».

Люди такие милые.

* * *

Только что была драма. Под окном.

Овчарка сцепилась с болонкой. Шли навстречу друг другу. Хозяева, мудаки, без поводков.

В общем, визг, рык, крымваш, крымневаш. Болонку чуть не убили.

И тут на балкон выскочила Чуня и открыла рот.

Что она им сказала, я не знаю, но овчарка и болонка, задохнувшись от возмущения, сразу объединились.

Самое главное — вовремя найти общего врага!

* * *

Сидим с Чуней в разных углах комнаты, читаем каждый свои новости.

Чуня говорит:

— А что если меня перекрасить, допустим, в розовый цвет?

Я говорю:

— Чуня! Даже не начинай.

* * *

Когда я учился в школе (это было очень давно), у меня была классная руководительница. По совместительству преподаватель математики.

Она была очень строгая.

Все её боялись.

Любимая её присказка была: «Ты не с мамой