Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй Страница 26

(1965)

Уже в ранних стихах Хвостенко демонстрирует некое словесное язычество; поклонение не духу слова, но вкусу, цвету, запаху – во всем их неисчислимом многообразии. Постичь это многообразие, надышаться, наслушаться, насмотреться – цель поэта. Поэзия для него – это микромир, постижимый, но подчиняющий себе, как «судьба жука, ушедшего в карман».

Насекомые образы в русской литературе необъяснимо связывались с мыслью о свободе. Первый из таких образов – знаменитый кузнечик Ломоносова:

Кузнечик дорогой, коль много ты блажен,

…………………………………………………

Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен,

Что видишь, все твое; везде в своем дому,

Не просишь ни о чем, не должен никому.

Золотые мотыльки XIX века, кузнечик Хлебникова, муравей Окуджавы, бабочки, осы, мухи и пчелы Тарковского – все это существа единого, свободного ряда.

Прямое размышление о свободе приводит порой к парадоксальным догадкам.

Кто от мира независим, кто узду ему не рвет,

Кто ему от ямы лисьей волчий корень не кует…

Образ пленника – словно темный наговор, зашептанный, принявший зооморфные черты. Двигаясь вглубь стихотворения, образ очерчивается ярче, становится более громким и угрожающим, как угрожающ каждый принужденный к чему-либо.

Узник бродит вкруг темницы, головой ломая дверь,

Все течет перемениться – говорю я вам теперь.

Но вскоре оказывается, что абсолютная свобода приводит к тому, что человек становится всем чужим, ненужным, неприменимым ни к чему, и только в несвободе и осознании ее приходит настоящее счастье, и с ним – благодарность за это счастье.

Кто от мира на свободе, чтоб хвалу ему не петь?

Есть в творчестве Хвостенко и вполне конкретные примеры освобождения, отвергающие эпическую форму и принявшие форму баллады, по стилистике относящейся к плутовской литературе – как «Прославление Олега Соханевича»:

В море Черном плывет «Россия»

Вдоль советских берегов,

Волны катятся большие

От стальных ее бортов.

А с советских полей

Дует гиперборей,

Поднимая чудовищный понт,

Соханевич79 встает,

В руки лодку берет

И рискует он жизнью своей.

Хвостенко удается найти равное сочетание античной героики, средневекового жанра музыкальной баллады и элементов русского эпоса.

Его поэзия неизменно иронична. Тем удивительнее редкий для него выкрик – «Олимпийское проклятье» коммунистическому строю. В стихотворении появляется необычное для Хвостенко употребление будущего времени, тем более с элементами предсказания:

Даже Кербер не составит с вами партии —

Сами лайте до поры!

По вселенской вы поползаете карте и —

В Лету и в Тартарары!

Осознанных предсказаний Хвостенко не делал и не стал бы делать никогда. То, что многое, им нарисованное, сбылось, только доказывает подлинность его поэтического дара и чутья. Например, такая догадка о времени, когда песню начнет вытеснять так называемый шансон:

Сломали ребята копилку

А в ней полтора пятака

Ведут их с конвоем в Бутырку

А в небе плывут облака

………………………………………………………….

Томимся мы утренним светом

В ущелье стекает река

Скучают по зонам поэты (курсив мой. – Н. В.)

А в небе плывут облака

И совсем ультраактуальная обрисовка мирового экономического кризиса:

Ты променяла деньги на нас

Много ты хочешь, только не нас

Грядки с капустой, кучи ахчи

Пусто в кастрюле кислые щи

Падает доллар, падает франк

Иена упала в лопнувший банк

(«О всеобщей инфляции»)

Оказавшись на Западе, Хвостенко, не собиравшийся эмигрировать, ощутил счастье. Свобода действительно пришла по адресу – не ради экономической, но ради творческой свободы, ради соединения свободы внутренней и внешней. Начинается период созидания без боязни ограничений, переезды из страны в страну, концерты, выставки, клубы, скваты. Легкость перемещений граничит с бродяжничеством, но не является им: у Хвостенко есть четкие цели, определенные творческие потребности и, безусловно, все возможные привязанности русского человека.

Впрочем, иногда воспоминания о его путешествиях звучат легендарно. Такова, например, следующая история. В 70‑х годах Хвост некоторое время гостил у друзей в Израиле. Потом он заскучал по Парижу. Ему устроили несколько клубных концертов, чтобы купить самый дешевый билет. Билет был куплен, Хвост полетел в Париж через Лондон, где и остался на два года, познакомившись с русской женщиной, у которой был муж-англичанин и винный подвал. Запасов вина хватило как раз на два года. Выпив последнюю бутылку, Хвост благополучно отбыл-таки в Париж, успев за это время записать один из самых известных своих альбомов, «Прощание со степью».

Жизнь остается пиршеством, но пиршеством чужим, непривычным:

Расскажу я вам о том,

Как мы сели во чужом,

Во чужом пиру вина

Выпить не за грош.

Ой, что-то память слаба,

Ну да ладно, уж я

Расскажу вам, так и быть,

Ребята слушайте.

Ой, вина-вина!

Ой, ты, стакан-достекан,

Нам с тобой головой

Поменяться за любую

Выпивку тебя

Даром не отдам!

Это строки из песни «Симпозион»80. Отчаянная интонация, частые перемены ритмов, настроение гибельного куража – все это роднит «Симпозион» с «Цыганской венгеркой» А. Григорьева, хотя и с дворово-блатным оттенком:

Он нам лепил-говорил

Пудрил-шил-гоношил-

Донимал-лопатил

Бороду окучивал

С кумом поженить

………………………….

Так-то вот зеленые

Черви забубенные

Буби зачумленные

Пиковая масть!

Смешение низкой лирики, узнаваемого классического жанра и благородного латинского названия – тоже черта вагантов. «Бродячие люди» пользовались тем, что преподавание в университетах всей Европы велось на латыни, и свободно перемещались из города в город. Естественно, это отразилось и на их поэзии, внося плутовской элемент в низкое содержание:

Я скромной девушкой была,

вирго дум флоребам,

нежна, приветлива, мила,

омнибус плацебам…

(пер. Л. Гинзбурга)

Жизнь русского Парижа любопытна Хвостенко. В его творчестве появляются песни из так называемого кабацкого репертуара:

Вы эту тайну сохраните

Храните золото любви

А если спросят – повторите

Слова последние мои

Молчит заката красота

А в ней златая тайна