Современная польская пьеса - Ежи Шанявский Страница 62

М а т ь. Я сейчас позвоню Зосе. У меня есть идея, обождите. Я сейчас позвоню. Зося все с ходу уладит.

О т е ц. Он ужасно страдает, утратил все критерии оценки.

М а т ь. Надо было сразу позвонить. Вы всегда ждете меня. Если я не позвоню, пройдут годы, пока ты решишься. Зося такая милая. Знаешь, я позвонила ей вчера насчет Дзидека, она сразу же перезвонила Вицуле, и оказалось, что все в порядке. Я буду звонить, а ты подумай, что еще надо сделать.

О т е ц. Ну что ж, звони.

М а т ь. Если б я знала раньше. Но он еще что-нибудь говорил, ну хоть что-нибудь?

О т е ц. Уже около часу, как он ничего не говорит.

М а т ь. Это немыслимо!

О т е ц. Уже целый час, как он не сказал почти ни одного слова.

М а т ь. А может, Дзидек не расслышал? Он еще такой ребенок. Пойди сам. Надо, чтоб кто-нибудь взрослый проверил. Однако я позвоню Зосе, а ты серьезно поговори с отцом. Я убеждена, что Вицуля сделает для меня все. В крайнем случае она уступит нам свою печь из керамики, а сама займется декорациями. (Внезапно, рассерженная.) Но ты ведь мог предложить отцу какое-нибудь хобби, ну пусть бы что-нибудь лепил, выжигал на старости лет.

О т е ц. Должен признаться, что первый раз в жизни у меня руки опускаются.

М а т ь. Надо было позвонить.

О т е ц. Кому?

М а т ь. Говори тише, а то разбудишь его. Ты решай, а я позвоню. (Выходит. Вскоре возвращается сияющая.) Ну, все хорошо!

О т е ц. Что сказала Зося?

М а т ь. Зоси не было дома.

О т е ц. А кто был?

М а т ь. К телефону подошла Лакирка. Как только Зося вернется из экспериментального театра, Лакирка ей все расскажет. Представь себе, что у Зоси прямо конгениальная концепция постановки пьесы Запольской на трапеции. Все в движении. Геня дрожит от восторга.

О т е ц. Лакирка сказала тебе что-нибудь конкретное?

М а т ь. Конечно, конечно, все так чудесно. Как только Зося вернется, она тотчас же позвонит. А как отец? Принял он что-нибудь?

О т е ц. Что-то принял. Кажется, спит.

М а т ь  на цыпочках выходит из комнаты. На цыпочках входит в комнату  д е д у ш к а.

Д е д у ш к а. Она вышла?

О т е ц. Вышла, но вернется. А что это ты не спишь, отец?

Д е д у ш к а. Я уже поспал. Послушай, Здислав, ты не распечатал еще этот сыр?

О т е ц. Какой сыр?

Д е д у ш к а. Ну тот, который ты привез.

О т е ц. А, горгонзоль?

Д е д у ш к а. Горгонзоль, горгонзоль…

О т е ц. Отец шутит?

Д е д у ш к а. Ты же сам говорил, что привез.

О т е ц (торжественно). Отец, ведь ты только что потерял веру в прекрасное, здание твоей жизни рассыпалось, словно карточный домик. Как же ты можешь в эту минуту спрашивать о сыре?

Д е д у ш к а. Да, это верно. Надстройка развалилась, моя внутренняя жизнь — кошмар. А что, это видно по мне?

О т е ц (подходит ближе, смотрит в лицо дедушке). Кое-что видно. Впрочем, может, я ошибаюсь.

Д е д у ш к а. Радуюсь, насколько возможно.

О т е ц. Разве можно жить без веры в прекрасное? Или в истину?

Д е д у ш к а. Нельзя… Нельзя.

О т е ц. Как же ты живешь, отец?

Д е д у ш к а (неуверенно). Чувствую себя неплохо, кое-как начинаю привыкать к этой безвыходной ситуации. Так что горгонзоля не попробуем?

О т е ц (взволнованно ходит по комнате). Это же бред, человек, который час тому назад перестал верить во все, что было содержанием его жизни, мир которого рухнул, как… Я представлял себе отца совершенно другим в такую минуту. Ты не имеешь права выглядеть так беспечно в подобной ситуации.

Д е д у ш к а (смешавшись). Попытаюсь.

О т е ц. Мог бы хоть при женщинах и детях сохранять видимость достоинства. Я на твоем месте не находил бы себе места. Ведь это же катастрофа. Как ты можешь говорить о сыре в минуту, когда утратил внутреннее содержание.

Д е д у ш к а. Извини меня. Я говорил о сыре отдельно, вне связи с моей трагедией.

О т е ц. Я тоже прошу меня извинить, но я не понимаю отца, не узнаю.

Д е д у ш к а. Но ведь одно с другим не связано.

О т е ц. Ты мог бы для приличия хоть на один день воздержаться от закусок.

Д е д у ш к а. Я же тебе говорил, что это не связано. Банкротство гуманизма одно, а горгонзоль другое, как ты этого не понимаешь? Я там (указывает пальцем на свою комнату, из которой вышел) на руинах своей эстетики и этикета, словно Иов на куче навоза, понял, что сыр можно подавать и даже пробовать в минуты величайшего падения духовных ценностей. Ветер, и даже ветры истории дуют, мой мальчик, и эти ветры срывают у нас с головы наши белые султаны.

О т е ц (деловым тоном). Сядем, пожалуйста.

Садятся.

Значит, ты со своим испепелившимся, выжженным нутром намерен жить как ни в чем не бывало?

Д е д у ш к а. Разве ты не заметил, что мы живем в беспрецедентные времена?

Отец закрывает лицо руками.

Здислав…

Отец молчит.

Здислав!

О т е ц. Я слушаю.

Д е д у ш к а. Здислав, я чувствую, что во мне… (через мгновение) что во мне снова что-то дрогнуло.

О т е ц. Что?

Д е д у ш к а. Откуда я знаю что?

З а н а в е с.

Перевод В. Борисова.

Станислав Гроховяк

ШАХМАТЫ

Произведение для сцены в трех эпизодах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Граф — мужчина с явными признаками старости, одетый в черный, плотно облегающий сюртук. Чуточку похоже, будто только что восстал из гроба.

Графиня-жена — молодая, белесая, черты лица ее, кроме глаз, почти совершенно не различимы. Во всех движениях видна сосредоточенность, характерная для женщин, сознающих свою истеричность.

Графиня-приживалка — старая добродушная матрона, одета лучше всего в ярко-алое.

Барон — толстяк, среднего возраста. В немецком мундире.

Человек.

Солдык — дровосек из сказки. Огромный, в кожухе, с усами. В меру медлителен и в меру грозен.

Лакей — во всем облике что-то лисье. Подобострастен, но вместе с тем и нахален. Лучше всего ему подойдет рыжая ливрея.

Первый гестаповец.

Второй гестаповец.

Примечание. В «Шахматах» особое внимание должно быть уделено жесту, пантомиме, паузам между словами.

I

В большом зале с мраморными стенами, мраморным камином, в котором тлеет слабый, едва заметный огонек, у железного столика с мраморной доской сидит  г р а ф  и задумчиво передвигает шахматные фигурки из слоновой кости. За окнами — ночь, падают большие хлопья снега. От всего этого тянет холодом и пахнет стеарином, обильно капающим с тонких подсвечников. Время от времени слышится глухой гул далекой канонады. В эти мгновения граф приподнимает голову, но тотчас же ее опускает, возвращаясь к шахматам. Через некоторое время входит  л а к е й, бесшумно направляется к камину, безуспешно пытается раздуть слабый огонь, потом молча подходит и останавливается за спиной графа.

Г р а ф (не прекращая игры). Жозуэ