Грань Света - Даниил Светлов Страница 5

После разговора с вожатыми мои страшные рассказы сошли на нет. Вместе с ними исчез и заработанный страхом авторитет.

Стало тише. Но тишина была уже другой.

В ней больше не было той лёгкости, с которой раньше рождались мои истории.

В ту смену мы стали свидетелями ещё одной странной истории. Один из мальчиков оказался лунатиком. Ночью он поднимался с кровати и, не открывая глаз, медленно ходил по палате с вытянутыми руками, словно ощупывая невидимую стену.

Сначала мы думали, что он притворяется, и пытались его щипать. Потом кто-то сказал:

— Не надо. Он может упасть.

В конце концов мы оставили его в покое.

Тогда я впервые увидел, как человек может идти, не просыпаясь. Это выглядело почти так же странно, как мои собственные сны.

Через какое-то время его ночные блуждания прекратились. Но я ещё долго просыпался и прислушивался — не скрипнет ли пол.

А утром всё снова становилось обычным лагерным днём.

Стоя на утренней линейке, я уже думал о том, как сбежать в лес. Там не было правил — только мох, тишина и черника, которую я ел прямо с кустов, как медведь.

Недалеко от поляны, куда детей обычно выводили на прогулку, рос большой дуб. Он казался древним и сказочным.

Однажды, проходя мимо, я заметил под ним следы чьего-то недавнего присутствия. На пеньке лежала игральная карта — большая, красивая. Кажется, дама.

Карта лежала так, будто её оставили нарочно.

Слишком аккуратно.

Я протянул руку.

И в тот же момент внутри прозвучало:

«Не бери».

Голос был спокойный. Без угрозы. Без эмоции.

Просто факт.

Я замер. Сердце резко ударило — слишком громко для такой тишины.

В следующую секунду меня охватил страх — не от карты, а от самого этого голоса.

Я отдёрнул руку и, не оглядываясь, побежал в лагерь.

Отдышавшись, я понял, что это был тот самый голос, который время от времени приходил ко мне во сне. Он никогда не приказывал — только предупреждал.

Через неделю после случая с картой произошло ещё одно странное событие. Возвращаясь из леса, я подошёл к воротам лагеря. За воротами стояла цыганка в ярких одеждах. Она ожесточённо спорила с одним из вожатых. Их голоса звучали резко, почти угрожающе. Поодаль стояло ещё несколько цыган, наблюдавших за сценой.

В руках у неё были купюры. Я не понял, давала она их вожатому или забирала — всё происходило слишком быстро.

Когда я проходил мимо, её взгляд встретился с моим — пристальный, внимательный. Казалось, она видела то, что скрыто от остальных.

Лёгкая дрожь пробежала по спине. В голове снова всплыла карта под дубом. Я понял: рассказы о цыганах — не выдумка. Лес, дуб и этот взгляд — всё было связано. Привычный мир лагеря уже не казался полностью безопасным.

После этого я продолжал ходить по лесу, лежать на мху и есть чернику, но к дубу больше не подходил.

Иногда, проходя по тропинке в стороне от него, мне казалось, что кто-то наблюдает за мной. Взгляд был спокойный и пристальный, но в то же время чужой. Он не угрожал, но и не обещал безопасности. Этот взгляд напоминал, что граница между знакомым и неизвестным всегда рядом. И я понимал: лучше её не переступать.

Глава 5. Первый, кто увидел

В 1988 году я сменил школу и оказался в пёстром обществе — детей актёров, художников, музейных работников и отъявленных хулиганов из неблагополучных семей.

Мне приходилось участвовать и в потасовках за место под солнцем, и в драматических представлениях. На сцене я нередко играл главные роли и даже получал призы.

Роли, впрочем, почти не менялись: герой-любовник или подлец. С моей «загадочной внешностью» мне редко доставались образы простых, добрых и смелых парней — и это задевало. Видимо, для зрителя я выглядел подозрительно.

В какой-то момент я отказался играть очередного рокового негодяя. Как ни уговаривали, я не уступил, и руководителю драмкружка пришлось отменить спектакль — он не видел в этой роли никого другого.

Очень скоро общество детей актёров и художников стало меня утомлять.

На одном из дней рождения я вдруг ясно увидел: они переносят театр прямо в жизнь. Вместо обычных поздравлений звучали шекспировские монологи — с широкими жестами и обязательной благородной позой.

Всё было талантливо, даже красиво — но почему-то не по-настоящему. Слова казались слишком правильными, манеры — слишком выверенными. Я ждал, когда это закончится, чтобы можно было просто поговорить — без роли и без заранее выученного текста. В конце концов я перестал появляться на таких встречах.

Некоторое время я ещё продолжал ходить в театр. Но однажды, сидя в первом ряду, вдруг ясно понял: передо мной не жизнь, а её отражение — усиленное, доведённое до нужной высоты.

Мне захотелось другого: не играть и не смотреть представление, а просто видеть то, что есть.

И тогда я перестал ходить в театр.

Я больше не хотел примерять на себя чужие роли. Но желание управлять происходящим никуда не исчезло — только теперь уже не на сцене.

Казалось, что станет спокойнее. Но не стало. Во мне по-прежнему что-то бурлило и требовало выхода.

Не умея ещё выражать себя через творчество и не будучи готовым к отношениям с противоположным полом, я начал упражняться на знакомых и незнакомых людях.

Тогда я жил на Петроградской стороне. Я и сейчас иногда вижу её во снах. Снова и снова иду к квартире на улице Чапаева и, не дойдя нескольких метров, вдруг вспоминаю, что давно там не живу и никого из родных уже нет, а улица теперь называется иначе.

Там, где стояли старые дома с покатыми крышами, по которым мы бегали мальчишками, теперь высятся элитные здания, а на месте завода, где бабушка проработала много лет, — офисы.

Дорога от школы до дома занимала минут пятнадцать. Их нужно было чем-то заполнять.

Однажды впереди меня шёл мужчина с бутылкой пива. Он держал её за горлышко и лениво покачивал рукой, будто никуда особенно не спешил и шёл просто так, без цели. Я и сам не могу сказать, почему именно в тот момент мне захотелось попробовать.

Я сосредоточился.

Сначала ничего не происходило. Потом внутри появилось странное напряжение — будто что-то собиралось в одну точку. Мужчина шёл своей походкой, слегка сутулясь и глядя под ноги.

И вдруг он оступился.

Бутылка выскользнула из его руки, ударилась