Грань Света - Даниил Светлов Страница 4

На следующий день все классы собрали в актовом зале. Директор говорил о том, как опасно играть с электричеством, объяснял последствия и рассказывал, как оказывать первую помощь. Мне казалось, что говорят не обо мне, а о ком-то другом.

В конце он сказал, что рабочих, оставивших кабель без изоляции, накажут.

— Ну как ты? — спросил он, сходя с трибуны.

— Хорошо, — ответил я, думая только о том, как бы поскорее уйти с этого лобного места.

В тот раз обошлось без последствий. Остался только страх перед электричеством. Но внутри меня что-то изменилось. Помимо обычных кошмаров ко мне начали приходить странные сны.

В одном из них я увидел, как из самой пустоты начинает разливаться свет.

Он был ярким и чистым — золотым и бирюзовым, словно живым.

И из этого света на меня кто-то смотрел с такой любовью, какой я никогда прежде не чувствовал.

В этом взгляде не было ни укора, ни требований — только спокойствие и тихая доброта.

Свет ничего не говорил.

Он просто был рядом.

И рядом с ним исчезали тревога и страх.

Проснувшись, я долго лежал, не двигаясь. Мне очень хотелось верить, что увиденное было не просто игрой разума, а чем-то большим.

Но раньше я смотрел на это совсем иначе.

Как-то на даче я сильно обидел тётю Аню. Она верила в Бога и часто рассказывала, как меня полутайно крестили у неё на родине. Я был пионером и уверенно заявил, что Бога нет. Потом бегал по огороду и кричал это вслух.

Она заплакала.

Той ночью мне снова приснился свет. Но на этот раз он не просто присутствовал — он впервые обратился ко мне. Казалось, его голос звучал одновременно и в моей голове, и в самом воздухе.

— Как же меня нет? Вот я. Разве ты меня не видишь?

Я смущённо ответил:

— Вижу…

Свет словно улыбнулся. Я не видел его лица, но чувствовал эту улыбку как мягкое тепло, доходящее до самого сердца.

— Я не только есть. Я всегда был и буду.

— Я был с тобой всегда, даже когда ты не знал обо мне.

— Ты просто не видел меня.

Я почувствовал, как его слова наполнили меня спокойствием и силой, и все скрытые сомнения и страхи исчезли.

Проснувшись, я ещё некоторое время не двигался, глядя в потолок.

После этого я уже никогда не говорил плохо ни о Боге, ни о вере.

И с тех пор я стал внимательнее относиться к тому, что происходит со мной —

во сне и наяву.

Глава 4. Когда страх возвращается

Рассказ о моих школьных годах был бы неполным без пионерских лагерей, куда родители часто отправляли детей.

Лагеря располагались в живописных местах — у реки или озера. Там постоянно что-то происходило: игры, спортивные соревнования, походы — всё было продумано и расписано заранее.

Для меня всё организованное сверху быстро становилось обязанностью и потому казалось невыносимо скучным.

Я ждал дня, когда старый автобус, подпрыгивая на ямках и кочках, увезёт меня обратно домой — к свободе.

Единственное, что радовало меня в лагере, — это походы к дальним озёрам. Неизведанные места, новые люди, новые впечатления.

Один из таких походов начался как обычно — с раннего подъёма, суеты у пристани и скрипа деревянных вёсел.

Вскоре после того, как мы отплыли от пристани, я заметил водолазов, сосредоточенно исследовавших дно реки.

«Как им повезло. И мне бы так», — подумал я. Но едва я успел позавидовать, как один из вожатых сказал:

— Пришлось мне как-то в армии вытаскивать утопленника из сетей. Не самое, скажу вам, приятное зрелище.

— Зачем ты при детях? — резко оборвал его второй.

Но слова уже было не вернуть.

Пока мы плыли вдоль поворота реки, перед глазами всплывало распухшее, посиневшее тело с полуоткрытым ртом и неподвижными глазами. Я попытался отогнать этот образ, но он возвращался снова — слишком отчётливо, будто я видел это сам.

Чуть позже, проплывая мимо песчаного обрыва, мы заметили крест на его вершине. Говорили, что когда-то здесь произошёл обвал, и под песком остался ребёнок. Его не стали откапывать, а лишь установили на вершине памятный крест. Правда это была или очередная лагерная история — мы так и не поняли.

Но мысль о том, что кто-то навсегда остался там, под землёй, почему-то зацепилась. Она не пугала открыто — просто тихо присутствовала.

После похода я неожиданно приобрёл среди сверстников авторитет. Мой прежний опыт и два странных случая, пережитых в походе, сделали своё дело — я стал главным рассказчиком страшных историй в лагере.

Обычные пионерские байки о «чёрной руке» и утонувшей девочке Маше меня больше не занимали. Я начал сочинять собственные истории — мрачные, с медленным нарастанием напряжения. Злобный мельник, повесившийся на своей мельнице и продолжающий сторожить богатства, и ведьма, изводящая людей по ночам, постепенно начинали жить собственной жизнью.

Я быстро научился управлять вниманием: понижать голос до шёпота, выдерживать паузу, а затем резко обрывать тишину.

Иногда мне даже казалось, что я не просто рассказываю — а как будто запускаю что-то в пространство.

В палате становилось так тихо, что слышно было дыхание и скрип железных пружин в кроватях. После каждого рассказа дети выходили в коридор, держась за руки, опасаясь того, что за ними из леса наблюдают чёрные глаза ведьмы.

Пожалуй, в тот момент мне нравилось быть страшнее любого вожатого.

Со временем я начал бояться собственных историй. Ночью я уже не решался идти в туалет один. То, что рождалось из воображения, возвращалось ко мне же.

Меня перестали задирать, а те, кто прежде пытался мной помыкать, теперь предпочитали держаться рядом.

Развязка оказалась неловкой. Один мальчик, над которым часто посмеивались, однажды ночью стал просить, чтобы кто-нибудь пошёл с ним в туалет: он был уверен, что там его ждёт ведьма. Мы отмахнулись.

На следующее утро мне было уже не так смешно.

Выяснилось, что он не выдержал страха и «сходил» прямо в кровать.

Тогда я впервые почувствовал неловкость за собственные слова и поступки.

То, что вчера казалось игрой, наутро оказалось чужим страхом.

Вожатые устроили настоящий разбор полётов, и меня вызвали на разговор. Мне прочитали лекцию о вреде страшных историй для детской психики и даже пригрозили исключением из лагеря.

— Ты хочешь, чтобы мы позвонили твоей маме на работу? — спросила воспитательница.

— Нет, — ответил я, уже представляя её