Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 9

— Яромир, — он делает шаг вперёд и протягивает руку. Ладонь грязная, под ногтями чёрное. — Можно Яр. Огненный Змей, хранитель купальской границы, твой должник на семь ночей. Приятно познакомиться официально. Вчера было как-то... нервно.

— Нервно?! — смотрю на его руку, потом на свою, потом снова на него. — Я брызгала в тебя перцовым баллончиком! Ты не имеешь права говорить «нервно»!

— Не имею, — соглашается он и опускает руку. — Но ты сама меня призвала. Ритуал, зеркало, свечи. Я не выбираю, к кому идти. Я исполняю.

— Я не просила! Это был спор! Глупый спор с подругами!

— Не важно, — он садится на мой стул (тот самый, который упал, он его поднимает и садится, будто у себя дома). — Важен ритуал. Ты позвала — я пришёл. Семь ночей я буду с тобой. Исполнять желания. Не материальные — миллионеров и так много. А эмоциональные и телесные. Страсть, утешение, защита. Ты можешь загадать что угодно в рамках этих категорий.

— А могу загадать, чтобы ты ушёл?

— Нет, — он улыбается, и в улыбке этой есть что-то человеческое, почти мальчишеское. — Это вне моей компетенции.

— А могу загадать, чтобы ты принял душ и перестал сыпать сажей по моей кухне?

— Это — да, — он встаёт. — Где ванная?

Показываю пальцем. Он уходит, и слышу, как открывается дверь, как шумит вода, как Кощей шипит на незнакомца. Сажусь на полу, прислонившись к холодильнику, и смотрю на ожог. Он светится сильнее. Пульсирует в такт сердцу.

Полдесятого утра, кухня после душа. Яр возвращается чистый. Волосы влажные, расчёсанные пальцами, зачёсаны назад. Рубашка — моя? Не давала ему рубашку.

— Ты где взял одежду?

— В твоём шкафу, — он садится за стол, как ни в чём не бывало. — Свитер слишком мал, но я нашёл футболку. Чёрную. Надеюсь, ты не против.

Футболка. Моя любимая чёрная футболка с надписью «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right». На нём она натянута на плечах, как вторая кожа. Стараюсь не смотреть на то, как она облегает его грудь. Стараюсь.

— Против, — говорю. — Очень против. Но сейчас не об этом. Объясни мне нормально. Что происходит.

Он вздыхает, откидывается на спинку стула. Глаза его сейчас не алые, а янтарные — тёплые, почти карие. Замечаю это и вспоминаю, как вчера на секунду они меняли цвет. Не соврала.

— Ты призвала меня по древнему закону, — говорит он. — В ночь на Ивана Купала, в полнолуние, с зеркалом и свечами. Ритуал «Зовущая». Теперь я твой должник на семь ночей. Семь раз я приду к тебе, семь раз исполню желания. Ты можешь просить страсть — и я дам её. Можешь просить защиту — я убью любого, кто посмеет тебя тронуть. Можешь просить утешение — я выслушаю, обниму, успокою. Но только в рамках этих семи ночей.

— А потом?

— А потом ты выбираешь. — Он смотрит в упор. — Если ты за эти семь ночей полюбишь меня по-настоящему, искренне, без принуждения — ты станешь моей истинной парой. Мы будем вместе. Я стану человеком. Проклятие спадёт.

— А если не полюблю?

— Если не полюбишь — ты потеряешь память обо мне и о магии. Забудешь всё, что случилось. Ожог останется, но станет просто шрамом. Пустотой. Ты не будешь помнить, что её вызвало, но будешь чувствовать... дыру. Где-то внутри.

Молчу. Варю вторую чашку кофе, чтобы занять руки. Кофе пахнет корицей, и этот запах сейчас кажется единственно реальным.

— А могу разорвать договор раньше? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Можешь, — он отвечает тихо. — Если скажешь «Я тебя не хочу» в момент, когда я буду уязвим.

— Когда это?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Я уязвим, когда испытываю сильные эмоции. Страх, боль, отчаяние. Или когда я... когда я рядом с тобой без защиты. Это случается не каждый день. Но если ты угадаешь момент и скажешь эти слова искренне — договор расторгнется. Я исчезну. Ты сохранишь память, но я умру.

— Умрёшь?

— Да, — он говорит это так спокойно, будто речь идёт о погоде. — Я — проклятый дух. Если ты откажешься от меня в момент уязвимости, моя сущность рассыплется. Это честно. Я служил пятьсот лет, пришёл срок.

— Пятьсот лет?! — оборачиваюсь. — Тебе пятьсот лет?

— Пятьсот двенадцать, если быть точным, — он улыбается. — Но выгляжу хорошо, спасибо.

— Ты... ты не человек?

— Я был человеком. Княжеским дружинником. Потом... потом я заключил договор с Купалой. Но это долгая история, не для утра. Сейчас важно другое: у тебя есть семь ночей. Ты можешь попытаться не влюбиться. Или можешь рискнуть.

Сажусь напротив него, ставлю чашку на стол. Ожог на запястье светится в такт сердцу.

— А если вызову священника? — спрашиваю. — Или экзорциста? Или попрошу ребят из агентства нанять хакера, чтобы взломать этот твой ритуал?

Он смеётся. Искренне, открыто, запрокинув голову. Шея длинная, кадык двигается, в вырезе футболки видна ключица. Отвожу взгляд.

— Священники — православные, — говорит отсмеявшись. — Я дохристианский. Меня не выгнать святой водой, не отпеть, не заговорить. Экзорцисты вообще не знают, как подступиться к славянским духам. А хакеры... — он усмехается, — я старше любого кода. Меня не взломать.

— А полиция?

— А полиция тебя отправит в психушку, — он смотрит с сочувствием. — Не обижайся. Ты сама знаешь.

Знаю. Он прав. Опускаю голову, смотрю в чашку. Кофе остыл.

— Ты можешь остаться на диване, — говорю наконец. — Но без фокусов. Без сажи. И без моей футболки. Верни, когда высохнет твоя рубашка.

— Договорились, — он встаёт и идёт в гостиную. Слышу, как он падает на диван. Как вздыхает. Как замолкает.

Половина одиннадцатого, гостиная. Яр засыпает. Выглядываю из кухни. Он лежит на диване лицом в подушку, ноги свисают с подлокотника — диван коротковат для его роста. Футболка задралась, видна полоска смуглой кожи на пояснице. Смотрю на эту полоску дольше, чем следовало бы. Он дышит ровно, спит. Спящий демон. Спящий пятисотлетний Огненный Змей. На моём диване. В моей футболке.

Прислоняюсь к косяку и смотрю на него. Впервые могу рассмотреть спокойно. Не в панике, не в темноте леса.