Владелица усадьбы Карантар - Надежда Игоревна Соколова Страница 6

– Цены на шерсть в этом году упадут, я вам говорю. – Говоривший был низеньким, плотным, с короткими пальцами, унизанными перстнями. – Северные пастбища дали отличный приплод, будет много сырья.

– А мне доставили партию восточных специй – качество отменное, но пошлина выросла. – Второй, высокий, с длинным, лошадиным лицом, развёл руками. – Если так пойдёт дальше, придётся поднимать цены.

– Ты бы поговорил с главой таможни. – Третий, помоложе, с острым, цепким взглядом, кивнул в сторону одного из дальних углов зала. – Он на балу, кажется, в синем камзоле. Такие вопросы на приёмах решаются быстрее, чем через бумаги.

Я проследила за его взглядом и заметила фигуру в тёмно-синем камзоле с золотым шитьём – грузный мужчина с багровым лицом, окружённый тремя льстивыми собеседниками. Таможня. Я взяла это имя на заметку, хотя не знала, пригодится ли оно мне. В торговле связи с таможенными чиновниками никогда не бывают лишними.

Рядом со мной, на соседнем диванчике, примостились две девушки, явно провинциалки, как и я. Я заметила их ещё раньше – по тому, как они держались: чуть скованно, с опаской поглядывая по сторонам, словно боялись сделать неверное движение. Они говорили тихо, но я сидела достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, и в их разговоре было столько знакомого, что я невольно задержала на них взгляд.

– …думаешь, он на нас посмотрит? – шептала одна, светловолосая, с круглым, ещё по-детски пухлым лицом. – Он же сын герцога, а мы…

– А мы дочери обычных дворян. – Вторая, постарше, с более тонкими чертами, поправила складку на платье, и я заметила, что ткань у них была добротная, но недорогая – явно шили к этому балу в спешке, экономя на отделке. – Но мама сказала, что на балу все равны. Ну, почти.

Она усмехнулась – невесело, с той горькой иронией, которая приходит с первыми разочарованиями. Я узнала эту интонацию, потому что сама когда-то, в их возрасте, говорила так же, стоя в углу на первом в своей жизни балу, где оказалась такой же чужой.

– Ой, смотри, кто идёт! – светловолосая вдруг подалась вперёд, и её лицо вспыхнуло румянцем. – Это же лорд Эверетт! Говорят, он недавно развёлся и ищет новую жену…

Я чуть усмехнулась про себя, отводя взгляд. Юные надежды и материнские амбиции были везде одинаковы, от провинциальных усадеб до императорского дворца. Мне захотелось сказать им что-то ободряющее – или, наоборот, предостерегающее, – но я понимала, что это было бы неуместно. Они должны были пройти свой путь сами, как прошла его я когда-то.

Из центра зала донёсся более громкий разговор – видимо, кто-то из важных персон не стеснялся в выражениях, и я услышала это прежде, чем увидела говорившего. Голос был густым, раскатистым, с той особой, привычной повелительностью, которая не терпит возражений.

– Я требую аудиенции! – Голос прокатился над головами, и несколько человек обернулись. Я вытянула шею и увидела высокого, грузного мужчину в богато расшитом камзоле, с красным, налитым кровью лицом и трясущимися от гнева руками. – Мои земли разоряют эти… эти выскочки с севера, а императорский двор даже пальцем не пошевелит!

Собеседник его, невысокий, сухой человек в чёрном, положил руку ему на плечо с таким видом, будто успокаивал припадочного.

– Успокойтесь, барон. Здесь не место для таких разговоров. Подайте прошение, как все.

– Прошение! – Барон почти выкрикнул это слово, и я заметила, как несколько гостей поспешно отвернулись, делая вид, что ничего не слышат.

– Я уже три подал! Ответа нет!

Кто-то шикнул на говорившего – коротко, резко, как щёлкают кнутом, – и голос стих так же внезапно, как и возник. Барон, кажется, спохватился, одёрнул камзол и, бросив последний гневный взгляд на собеседника, направился к выходу, тяжело ступая по блестящему паркету. Я проводила его взглядом, чувствуя неловкость – ту особую неловкость, которую испытываешь, когда невольно становишься свидетелем чужого унижения. Впрочем, барон вряд ли нуждался в моей жалости: его земли разоряли, его прошения игнорировали, а он стоял здесь, в этом нарядном зале, и его крик утонул в гуле голосов, как камень в болоте.

Я перевела взгляд на другую сторону зала, где у камина собралась группа дам постарше. Камин был сложен из тёмного, почти чёрного мрамора, и пламя в нём плясало ярко и жарко, отбрасывая на их лица золотисто-красные блики, которые делали возрастные морщины глубже, а глаза – более живыми и цепкими. Их было пятеро, они сидели в креслах, сдвинутых полукругом, с той особой, давней привычкой к сплетням, которая не требует ни вина, ни закусок – только уютные кресла и добрый огонь. Разговор их был тише, чем у дам за столиком, но в этой тишине слышалась особая, заговорщицкая интонация, и я поневоле насторожила слух.

– …эта Карантар, слышали? – спросила одна из них, дама в платье цвета тёмной вишни, с высокой причёской, в которую были вплетены искусственные цветы. Она говорила с той лёгкой, небрежной интонацией, какая бывает у людей, уверенных, что их слова не предназначены для чужих ушей. – Говорят, она нашла какой-то древний клад на своих землях. Теперь деньги рекой текут.

– Да что вы! – вторая, в сером шёлке, подала голос с тем особым любопытством, которое невозможно скрыть. – А я слышала, она магов наняла, и они ей не то рудник открыли, не то завод какой-то…

Я замерла в кресле, стараясь не выдать себя ни движением, ни взглядом. Бокал в моей руке казался вдруг слишком заметным, и я поставила его на маленький столик рядом, делая вид, что поправляю складки платья. Говорили обо мне, и я слушала, как слушают о себе за спиной – с замиранием сердца и странным, двойственным чувством: и любопытно, и неприятно, и полезно одновременно.

– Интересно, она здесь? – продолжала дама в вишнёвом, обводя зал взглядом. – Надо бы посмотреть, что за женщина. Говорят, она так и не вышла замуж, живёт одна в своём замке и всем заправляет.

– Скандал! – Дама в сером покачала головой, и её искусственные локоны колыхнулись. Но в голосе её, помимо осуждения, слышалось что-то ещё – любопытство, почти зависть. – Но, говорят,