Владелица усадьбы Карантар - Надежда Игоревна Соколова Страница 5

вернулся к залу. Я мысленно раскладывала гостей по категориям: влиятельные, просто богатые, ищущие выгоды, скучающие. Вот те, к кому стоит подойти позже – купцы, я насчитала их уже пятерых, объединённых в небольшую группу у дальней стены; пара военных высокого ранга – я узнала их по орденским лентам, которые носили поверх камзолов, и по тому, как другие гости расступались перед ними, давая дорогу; несколько дам, чьи платья говорили о хорошем вкусе и достатке, но не о кричащей роскоши нуворишей. Одна из них, в тёмно-синем бархате с жемчужной нитью на шее, держалась особенно спокойно, почти отстранённо, и я подумала, что с такой стоило бы заговорить – она явно умела слушать.

Я взяла с проплывавшего мимо подноса бокал с лёгким игристым, скорее для вида. Стекло было тонким, почти невесомым, и я держала его осторожно, боясь сжать слишком сильно. Напиток оказался холодным и сухим, с едва уловимой горчинкой – не тот приторный мускат, что подавали на ярмарочных обедах, а что-то более изысканное, предназначенное для тех, кто умеет различать оттенки вкуса. Я сделала маленький глоток и откинулась на спинку кресла. Первые полчаса можно просто смотреть и слушать. Информация – самый ценный товар на любом рынке. А императорский бал – это огромная ярмарка, где торгуют не зерном и тканями, а связями, слухами и влиянием. Я смотрела, как мужчины обмениваются рукопожатиями, которые длились дольше обычного, как женщины, наклоняясь друг к другу с веерами, шептали что-то, прикрывая губы, как слуги появлялись в нужных местах в нужное время, словно по невидимому сигналу.

Я сделала ещё один маленький глоток, почти символический. Начало положено.

Я делала вид, что разглядываю сад, но на самом деле внимательно вслушивалась в то, что говорили вокруг. Гул голосов в гостиной был достаточно громким, чтобы отдельные разговоры сливались в сплошной шум, похожий на дальний прибой, но если сосредоточиться, можно было уловить обрывки. Вот женский голос, чуть выше других, жаловался на то, что «эти новые налоги разорят поместья», и кто-то ей отвечал, успокаивающе и снисходительно. Вот мужской смех – громкий, неестественный, явно рассчитанный на то, чтобы его заметили. Вот шёпот, почти неразличимый, в котором я разобрала только слова «контракт» и «северные рудники». Я замерла, вытягивая шею, но источник разговора скрывался за спинами двух высоких господ, и мне оставалось только досадливо вздохнуть. Ничего, терпение. Вечер только начинался, и нужные разговоры обязательно окажутся в пределах слышимости. Я снова откинулась в кресле, чувствуя, как привычное, деловое спокойствие возвращается ко мне. За окном всё так же темнел сад, а в зале всё так же кружились, смеялись и притворялись люди, и я была среди них – пока что наблюдателем, но уже готовая стать участницей.

Слева от меня, у небольшого столика, заставленного чашками с недопитым чаем и тарелками с крошечными пирожными, две пожилые дамы обсуждали чью-то свадьбу. Я мельком взглянула на них: обе в тёмных, добротных, но немодных платьях, с кружевными воротничками, которые, должно быть, носили ещё их матери. Говорили они вполголоса, но возраст и привычка к сплетням делали своё – голоса у них оказались пронзительными, и каждое слово долетало до меня с удивительной чёткостью.

– …и представляешь, она выходит за него, а у него за душой ни медяка! Только титул и старый замок, который вот-вот развалится, – первая дама покачала головой, и я заметила, как её пальцы нервно теребят кружевной платок.

– Бедная девочка. – Вторая вздохнула с той особой, почти сладострастной жалостью, которую я не раз слышала в усадьбах соседок, когда речь заходила о неудачной партии. – Но что поделаешь, мать настояла. Говорят, он получит наследство от дяди, но когда это ещё будет…

Я опустила взгляд на свой бокал, скрывая лёгкую усмешку. Мир не менялся: браки по расчёту, материнские амбиции, надежды на туманное наследство – всё то же самое, что и в провинции, только титулы погромче да замки постарше.

Чуть дальше, группа мужчин в военных мундирах говорила о политике. Их голоса звучали глубже, увереннее, и я различила в их речи ту особую отрывистую интонацию, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушали. Один из них, с густыми бакенбардами и орденом на шее, стоял, широко расставив ноги, словно на палубе корабля.

– Император опять собирает совет по северным провинциям. – Он понизил голос, но недостаточно, чтобы я перестала слышать. – Говорят, беспорядки там не утихают.

Молодой офицер рядом с ним, совсем ещё мальчик с едва пробивающимися усами, попытался возразить:

– Да какие беспорядки? Так, мелкие стычки. Патрулей бы побольше, и всё успокоится.

– Ты недооцениваешь ситуацию. – Старший, подполковник или полковник, судя по выправке, бросил на него короткий, почти презрительный взгляд. – Барон с южных границ мне писал, что у него людей снимают для северного гарнизона. Это уже серьёзно.

Я сделала ещё один маленький глоток, запоминая услышанное. Северные провинции, беспорядки, гарнизоны – это могло иметь значение для поставок, для торговых путей. Веланд говорил что-то о неспокойной обстановке, но я не придала значения тогда, погружённая в свои усадебные заботы. Возможно, стоило расспросить его подробнее после возвращения.

Мимо меня прошли две молодые женщины, хихикая за веерами. Одна из них была в платье цвета увядшей розы, с чересчур глубоким декольте, вторая – в ярко-жёлтом, которое, казалось, светилось в полумраке зала. Они шли так быстро, что подолы их платьев шуршали, как осенняя листва, и я едва успела отвернуться, чтобы не встретиться с ними взглядом.

– А ты видела платье графини Торнской? – жёлтое платье наклонилось к розовому, и веер взметнулся вверх, скрывая смех. – Этот цвет ей категорически не идёт, она же бледная, как смерть!

– Тише, она рядом! – вторая, в розовом, оглянулась с испугом, но в голосе её слышалось скорее удовольствие от опасности быть пойманной. – Но да, ужасный выбор. Надо же, какие деньги, а вкуса ни на грош.

Они скрылись в толпе, и я поймала себя на мысли, что в их словах, при всей их незрелой жестокости, было зерно истины. Платье на женщине, которую я успела заметить у камина – высокая, худая, в бледно-лиловом, – действительно делало её лицо болезненно-серым. Но кто я такая, чтобы судить? Моё собственное изумрудное сидело на мне, слава богам, хорошо, но я помнила, как всего несколько дней назад сомневалась в выборе фасона и боялась, что мастерицы не успеют.

Из другой группы, где собрались купцы, долетали обрывки деловых разговоров. Их