Лезвие и цветок - Тим Волков Страница 5

— У меня? — Иван Павлович удивился. — Почему я?

— Потому что он о тебе слышал. О том, как ты в Спасске людей спасал. И о том, как на пароходе оперировал. Да о тебе газеты же пишут день, через день! Известная фигура! Он сказал: «Если доктор Петров меня не вылечит, то никто не вылечит».

Иван Павлович нахмурился. Внутри закипало раздражение — не на Семашко, не на Рыбакова, но на саму ситуацию.

— Николай Александрович, — сказал он твёрдо, — это, извините, абсурд. У нас есть государственные больницы, есть врачи, есть протоколы. Если он болен — пусть едет в больницу, как все. Мы не можем делать исключений для каждого, кто считает себя особенным.

— Я знаю, — Семашко поднял руку, останавливая его. — Знаю, что это не по правилам. Знаю, что ты перегружен. Знаю, что у тебя дома маленький ребёнок, что ты устал… Я всё знаю. Но, Иван Павлович, это — мой друг. Старый друг. Я знаю его ещё с революции, раньше даже. Он — хороший человек. И если я его потеряю, я себе этого не прощу.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Иван Павлович смотрел на своего начальника и вдруг увидел, как тот постарел за последние месяцы. Глубокая усталость, тени под глазами, седина, которой раньше не было.

— Иван Павлович, — тихо сказал Семашко, — ради меня. Помоги. Пожалуйста.

Петров молчал. Он думал о Лилии, о том, как она улыбнулась ему утром, о том, как Анна Львовна ждала его с ужином. О том, что у него самого сил почти не осталось. И о том, что старый друг Семашко просит его о помощи, и если он откажется, то подведёт не только начальника, но и человека, который верит в него.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поеду. Но только посмотрю. И если это действительно не моя компетенция — я скажу, и он будет лечиться в больнице, как все.

— Согласен, — кивнул Семашко, и лицо его на мгновение осветилось улыбкой. — Спасибо, Иван Павлович. Спасибо, дорогой!

— Когда ехать то?

— Сейчас. Машина уже ждёт.

Иван Павлович вздохнул, поднялся.

— Я только домой заскочу, скажу Анне Львовне.

— Я уже послал к ней весточку! Не переживай, все сообщат. Да там дел на пятнадцать минут — смотаетесь туда и обратно. А завтра тебе выходной выпишу. Отдохни ради такого дела.

Иван Павлович усмехнулся.

— Вы всё продумали, Николай Александрович.

— Я же нарком, — улыбнулся Семашко. — Я должен думать на несколько шагов вперёд.

* * *

Усадьба находилась в Подмосковье, в сосновом лесу, на берегу небольшого озера. Дом был старый, купеческий, с колоннами и мезонином, но ухоженный — видно было, что за ним следили. Свет в окнах горел тёплый, уютный, и пахло здесь сосной и весенней сыростью.

«Вот бы в таком месте жить! — невольно подумал Иван Павлович, выходя из машины и делая глубокий вздох. — Воздух — закачаешься! И тишина-а!»

Ивана Павловича встретил сам Рыбаков — высокий, худой, но ещё крепкий старик лет семидесяти, с седой, аккуратно подстриженной бородкой. Он опирался на трость, но держался прямо, с достоинством.

— Иван Павлович, — сказал он, протягивая руку. — Очень рад. Спасибо, что приехали.

Голос у него был низкий, мягкий, и Петров почувствовал, как его раздражение, накопившееся за день, начинает таять. Этот человек не казался капризным или избалованным. Да и боевые шрамы на лице говорили о том, что отсиживаться дома и прятаться он не привык.

— Здравствуйте, Антон Антонович, — ответил Петров, пожимая его руку. — Выглядите… неплохо.

— Для больного старика — да, — усмехнулся Рыбаков. — Но мы же не будем обсуждать мою внешность? Проходите, я заварил чай. С мятой и липой. Говорят, полезно.

Они прошли в гостиную — большую, с высокими потолками и камином, в котором весело потрескивали дрова. Иван Павлович сел в кресло, Рыбаков устроился напротив, поставил на низкий столик поднос с чайником и двумя фаянсовыми чашками.

— Спасибо, что согласились, — сказал он, наливая чай. — Я знаю, что вы — человек занятой. Я извиняюсь, что побеспокоил… Да я бы вообще не стал никого беспокоить, это все Николай Александрович, он настоял. Беспокоится.

Старик махнул рукой. Потом, глянув на гостя, спросил:

— А у вас, говорят, дочь родилась?

— Да, Лилия, — ответил Иван Павлович, чувствуя, как внутри разливается тепло при одном упоминании имени.

— Славное имя, — Рыбаков улыбнулся. — Цветок. Я всегда любил цветы. У меня здесь, — он кивнул в сторону окна, — небольшой сад. Весной он очень красив. Дети — это конечно цветы жизни. А мы… — он тяжело вздохнул. — Так, сорняки уже.

— Ну что ж, — сказал Иван Павлович, отставляя чашку. — Давайте посмотрим, что у вас.

Рыбаков кивнул, и осмотр начался — привычный для Петрова, но здесь, в этой уютной гостиной, он казался почти камерным, личным. Он слушал, осматривал, задавал вопросы, и Рыбаков отвечал открыто, не скрывая ни боли, ни страха.

— Я лечусь травами, — сказал Антон Антонович. — Ведь все полезное в природе. Вот оттуда и надо черпать здоровье.

— Травы — это хорошо, — кивнул Иван Павлович. — Но иногда надо и лекарства посильнее использовать.

— Я боюсь, — задумчиво вдруг произнес Антон Антонович, — что это конец. Мы ведь с вами образованные люди. Ну какое здоровье может быть у восьмидесятилетнего старика? Механизмы изнашиваются. Сердце ни к черту. Желудок барахлит.

— Это не конец, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Мы разберёмся. Я обещаю.

Рыбаков на это лишь многозначительно вздохнул.

Осмотр закончился, когда за окном уже стемнело. Иван Павлович аккуратно сложил инструменты, вымыл руки в тазике, стоявшем в углу, и вернулся к креслу, где сидел Антон Антонович. Старик выглядел уставшим, но держался бодро, даже пытался шутить.

— Ну что, доктор, — сказал он, — выносите приговор? Я готов. Хоть в тюрьму, хоть в больницу.

— До тюрьмы не дойдёт, — улыбнулся Иван Павлович, садясь напротив. — Но без больницы, боюсь, не обойдётся.

Рыбаков нахмурился, но промолчал.

— Антон