Троесолнца - Наталья Шунина Страница 33

– и я получал… Получал много, жадно, жирно! Почти больной, почти на коленях я получал похвалу самого мэтра и жуткую зависть моих однокашников, которых постоянно распекали то за неубедительность фигур, то за отсутствие смысловой идеи… Моя же идея была как перст ясна – жёстко насиловать Василька (мою чистую безгрешную линзу красоты!) с одной и той же целью (вот, вот где смыслы!)… Доводя себя до синего каления и, наконец, до ненависти к самому себе, которая восставала над этой попранной любовью, расправлялась и давала мне, по пояс осатаневшему, силы покаяться (ведь всё же я её любил и был от неё практически всецело зависим), я каялся… А покаявшись, тут же отрицал покаяние. Смешна и мелочна его цена, когда оно используется лишь для синусоиды взрыва, лишь для корыстного черпанья из этой тёмной ниши взбудораженной, закрученной энергии – во имя… чьё? В топку! Нет, не Василька… И я не знал, во чьё имя, хотя порой, когда меня особенно гладили по шерсти, приукрашивали мою слепую самоотдачу, я напоминал самому себя шайтана с козлиным подбородком, который прикрывался рисованием, лишь чтоб всласть насиловать деву, сидящую в карцере и терпящую беспрестанные мытарства…

Как я себя чувствовал? – наверное, кто-то сердобольно спросит. Вполне мирно. Меня устраивало это положение дел и вовсе не смущала раздвоенность, доходящая до апофеоза лицемерия и граничащая с шизофренией: да, один я насиловал и алкал, и каялся, и плакал, другой со всего вышеперечисленного собирал богатый урожай и мзду. И я бултыхался в этой дряни, липкой и вонючей, как отхожее место.

Помню, идя семимильными шагами по миру изобразительного художества (черпая лапой энергию из карцера с издыхающей девой), а также ступая по улицам города, вылизанным ко Дню Победы, я направлялся к натурщице Насте. Будучи тремя годами старше, она значительно превосходила меня в опыте межполового общения, скажем так. Лишение девственности и всё, что последовало за ним, было всё так блёкло и скучно, что я, обретший себя в издевательствах над Васильком и совершенно неожиданной головокружительной профессии, даже особо не придал свершившемуся факту значения. Вроде как меня он не беспокоил. Я уже и без того прожёгся и пропился, как циник. Более того, на днях мне написала Василёк: что скучает по школе и родному городу, а в Санкт-Петербурге ей не нравится, но и её сообщение я оставил без какого-то либо душевного всплеска, как будто оно пришло из другого мира, туда же и уйдёт, и от меня не требуется ни ответа, ни привета, ни какой-либо сильной эмоции, а она сама никак не относится к тому Васильку, которого я любил и сладострастно мучил в карцере… Победа нашего народа у меня тоже не вызывала прилива бодрости и патриотизма.

И вот, повторюсь, я шёл поступью дрянной к натурщице, смотрел пустыми нишами для глаз на реющие флаги, на триколор и жёлто-чёрные георгиевские ленты и чувствовал, что всюду, во всех душах, праздник: лица такие у людей светлые, пасхальные, мылом натёртые, гвоздики в руках, отовсюду музыка и марши, Левитан, а на скамеечке сидят в обжимку милующиеся фрики (он в дредах, она в тоннелях). Даже до них, до фриков, дошёл прилив, даже их ноги он плескал! А у меня внутри не было ни-че-го, что я бы мог соотнести с гвоздикой или пришпилить к рубашке с гордостью, прошептав влажными губами: «Спасибо деду за победу!»

– Шпашибо вам, бабука! – лопотал даже малыш в военной пилотке и крохотной, заботливо пошитой ему гимнастёрке.

А у меня будто оторвали язык. И как меня оскорбили все эти возвышенные лица, поздравляющие друг друга пешеходы! Как бесчувственно они обошлись со мной! Духовным евнухом я смотрел на них и не оплодотворялся ничем прекрасным, что было в них, в этих ветеранах, выстоявших в настоящую Войну (в отличие от моих вечно искусственных баталий). Я понял, что кастрировал себя и «привил» от настоящей любви, от настоящего удовольствия, от истинной радости общения с родными, заменив всё это неоправданными гротесками, фальшивыми синусоидами, из которых мог хоть что-то выжать для творчества (хотя основным источником питания оставался Василёк). Я перестал жить вообще вне своих рисунков. Размышляя на такой манер, я сам не заметил, как упёрся в кого-то – третьего меня. И этот третий я сделал мне так больно, как не делали даже Василёк и отец…

По сути, он не сделал ничего такого, просто показал зеркало, а я в него заглянул… Знакомство с собой: дикая рожа, полудееспособный пенис и беспрестанная ложь самому себе в жажде наживы и самоудовлетворения.

«Где же красота, герой? Ты помнишь линзу?» – спрашивали меня звенящие на груди ветеранов медали.

До натурщицы мне так и не довелось дойти: меня забрали на «Скорой». Когда я свалился прямо на асфальт с зашкаливающим сердцебиением и панической невозможностью вдохнуть, я решил, что меня призвали. Однако врачи сказали: «вегетативный криз» и равнодушно выписали меня с направлением к неврологу. Следом чередой прошли два криза, в которых меня выручала мама с обычным успокоительным.

И если раньше мне казалось, что я легализую сумасшествие, отвесив его и в чашу образования, то сейчас у меня снова наблюдался диссонанс: личная жизнь, кастрированная до редких физических упражнений и не ведущая ни к какому душевному теплу, истощилась и не содержала в себе ни грамма спасительного сумасшествия, а вот образование превратилось в анархию разнуздавшегося от легализации сумасбродства. Пора было завязывать.

Написав Васильку запоздалый ответ, я стал молить, чтоб эта светлая душа снова меня спасла. Если бы только в моих карманах завалялись деньги, я бы поехал к Васильку в Санкт-Петербург! Но всё, к моему несчастью, вышло куда благополучнее: моя любовь написала, что вскоре прилетит на неделю к родителям… И почему мне давалось всё так искромётно быстро?!

Бураны и постели – и ни капли счастья. Я стал прежним первым и вторым, а третий индивид, «мистер совестливый», исчез, как почтальон в дождливый день. Василиса другая, с неестественно красными губами, льнула к моим сухим щекам, а у меня просыпались только отторжение (имевшее своей кульминацией ощущение гадости) и страх. Первое: из-за того, что произошла подмена – Василёк стал Василисой, я – циником, которого не остановило подобное осознание от покушения на её чистоту и триумфальной близости с ней (хотя внутри триумф ощущался как поражение). Второе: из-за того, что мог навечно остаться дикой рожей.

Я не мог её любить, как раньше. Мне было противно ею владеть, ведь раньше, помнилось, раньше я её обожествлял. Именно её, а не гуманоида