Троесолнца - Наталья Шунина Страница 32

Чем ещё была привлекательна идея о художестве? Она маскировала и полностью нивелировала мой провал: подумаешь, не поступил в «молочку» – это для тупых, а я в последний момент понял, что стану художником, да-да, художником, мама! Вот где разгул и треск судьбы, а всякие молочные агрегаты пусть строят бараны и быки. Бабахины и Бычковы. Что-то в этом амплуа я воспроизвёл перед мамой дома (надо сказать, внешне меня раздирало от воодушевления, и я был вполне искренно счастлив, но в то же время за этим весёлым сумасбродством и полным пофигизмом крылся василиск-Василёк… И этот Василиск, а также Василёк и Верещагин, как Вурдалаки, выли, прыгали вокруг меня и против воли строили мою жизнь, а я плевал на неё, хоть и хорохорился, что это всё делаю и решаю я, пусть и от сумасбродства…).

К концу беседы с мамой голова напоминала котёл, в который в азарте плюхались гули, упыри и вездесущая васильевская шайка. Туда же летели священные линзы и очки профессора…

Маме деваться было некуда, потому что институт дизайна, во всяком случае, лучше, чем целый год безделья. Вступительные испытания исчерпывались тестом по обществознанию и творческой работой. В виде оной я принёс отличный дизайн-проект облагораживания городской набережной, в котором мусорные урны были спроектированы как кувшинки, а беседки как шатры. Также от балды (чтоб запустить Василька, как кошку, в новый институт и ещё немного напустить на себя трагизма, которым любит себя тешить юность) я притащил десять рисунков Василька гуашью и три, выполненных пастелью. К удивлению, проект мой энтузиазма у членов комиссии не вызвал. Урны в виде кувшинок (равно как и шатры) были названы нефункциональными и безвкусными, а вот рисунки, напротив, удостоились неожиданной чести:

– Однозначно у мальчика талант живописца, – с напором шептала преподаватель по графике Луиза Николаевна председателю комиссии и искусствоведу Анатолию Бутлякову.

– Ну положим, и что? – нахмурился Бутляков.

– Так скажем, пусть развивает.

– Так он и от нашего института отказаться сможет, вам ли не знать, какие у нас проблемы с набором, – укоризненно проворчал председатель, но напоследок меня попотчевал наставлением:

– Вам образование высшее пригодится, без корочки никуда, но поднажать вам следует на художественную школу, не бросайте живопись. У вас есть задатки портретиста.

Я рассмеялся. Как можно бросать то, что и не начинал?

Вечером мама и отчим расставили мои рисунки по всей квартире и только и делали, что их обсуждали. В основном так:

– Ну, нежно, конечно, но вот тут же вообще ничего не видно, – показывала мама на пастель.

А отчим отвечал:

– Хрен с ним, говорят, талант, нам же лучше, – а потом, походя по квартире, брал рисунок и сам же себе противоречил: – Но ноги у этой девочки ни дать ни взять какие-то больные, да и плечи покатые, смотри какие, Люб. Обрубили их, что ли? Покажи мне свои ножки. Во-во, у тебя вот хорошие ножки.

Пришлось идти к отцу. Он без каких-либо комментариев пролистал рисунки, наследив по краям жирно-солёными отпечатками пальцев, измазанных кольцами кальмаров, допил пиво и, сказав, что ему пора, ушёл, оставив за кадром мою финансовую проблему. Однако на следующий день он приехал в институт и передал мне деньги. И когда папа мне их передавал, когда протянул этот белый конверт, а я, медленно смотря в его глаза, брал конверт, мне казалось, что он покупает моё молчание. Отныне я не имел права спрашивать о его дочери, раздражать его вопросами о жене, досаждать ему своим дурацким: «Ну, как?» И в то же время было очевидно, что он знает, что я это чувствую, что вижу его насквозь и его это раздражает, и он уже этим естественным от моего вторжения раздражением выкупает сызнова, после денег, свою совесть.

Я играл против себя. Мои натянутые, как струна, нервы, попорченные Васильком и моей «святой» к ней любовью, звенели от фальши – малейшие отклонения от правды в его мимике и жестах тут же становились мне известны. И увы, я прав! Тогда отцу было плевать, буду я учиться на художника, тракториста или молочника, ему было важно не чувствовать себя плохо, завесить кулиской свою совесть. А у меня внутри так и стучало: «Я буду лучше, чем девчонка, я докажу, что ты зря нас бросил. Зря-зря бросил. И жёнушка твоя девочку паскудкой воспитает, как сама. Я так хочу».

– Даже спасибо не скажешь? – сказал он, критично закрыв рукой рот с видом оценки и несогласия.

Я буром глянул на него, но тут же специально переменился и с трогательным видом сказал:

– Спасибо, папа. Ты для меня всё!

Он перекосился, сморщив непроизвольно ноздри, и попрощался. А совесть оказалась невыкупленной. Однако больше к опробованному методу любовного шантажа и всезнайства я решил не прибегать – иначе он навсегда от меня отвернётся.

Получив деньги на курс в студии Виктора Ерошевича, куда мне и посоветовала податься Луиза Николаевна, я почему-то не раздумывая туда и отправился, хотя, повторюсь, никогда не ощущал себя художником. Но тут во мне проснулись инфантильные улитки и радостно-меланхоличное возбуждение от собственного дела. Появилась возможность хоть в чём-то, хоть немного «легально» сойти с ума. Зачем? Да чтоб сохранить рассудок. Чтоб выровнять себя, положив на чашу весов «образования и карьеры» столько же сумасшествия, сколько лежало на «личной жизни», и таким образом, добавив сумасшествия всюду, ввести его, в конце-то концов, в рамки своей обыденности, легализовать, потому как, будь оно исключительно, я бы и на самом деле рехнулся. Так я поймал баланс, а вскоре, увлёкшись не на шутку творчеством, преобразил моего бедного Василёчка в источник постоянной для меня подкормки…

И чем больше я пользовал её, тем меньше святости оставалось в той любви. Почему я не говорю высокопарно, что она стала музой, вдохновляющей и пробуждающей творческий азарт? Потому что это чистой воды ложь (хотя я и не утверждаю, что все так же испорчены, как и я). В моём случае всё было иначе. Как только я уловил ту грандиозную разницу в результате (когда я что-то делаю «без Василька» и «с её подпиткой»), во мне разбушевалась невероятная жадность! О, как я стал корыстен и ненасытен до этих результатов! Как запросто швырял свою святую любовь в творческую топку и с каким неистовым сладострастием наблюдал, как она трещит поленьями, смердит предательством (моим), оборачивается головешками, углями.

И всё это бушевало, свирепело, безумствовало