Балканы - Даниил Сергеевич Калинин Страница 3

размозжило — ибо лицо несчастного потеряло всякую симметрию, а кости черепа в районе виска неестественно вдавлены вовнутрь и расколоты, торча из раны бурыми осколками… Меня чуть ли не вывернуло от этого зрелища — но раздавшийся за спиной взрыв толкнул вперед ударной волной, швырнув прямо в окоп!

Причем спину мою чем-то болезненно обожгло…

Но стоило мне упасть в траншею, как справа вдруг раздался чей-то протяжный, яростный крик; неизвестный вопит высоко и протяжно, на одной ноте:

— А-а-а-а-а-а!!!

Я не успел даже толком разглядеть кричавшего, как над моей головой вдруг хлестнул выстрел винтаря. И алый «цветок» тотчас расцвел на синей, защитной форме турка — ведь на голове последнего краснела феска… Причем удар уже довольно тяжелой пули трехлинейки, угодившей точно в грудь противника, на сей швырнул его тело назад.

Откуда я только знаю, что винтовку в руках моего спасителя — это именно трехлинейка?

— Ваше благородие!!!

Крик фельдфебеля одновременно и понукает меня, и умоляет действовать; старик завозился с рукоятью затвора, словно бы заевшей — а из-за изгиба траншеи показался еще один турок. Да на сей раз с воздетым над головой клинком!

— Алла-а-а-а!

— Жри, басурманин!

Я непростительно замешкался, словно бы врос ногами в землю — и старый солдат среагировал на новую опасность первым. Среагировал совершенно отчаянным, резким рывком вперед… И длинным, идеально отточенным выпадом винтовки, что венчает граненый штык! Турок не успел даже опустить руку — как игольчатый русский штык уже прошил его живот… Но уже смертельно раненый, осман все же обрушил на голову старого «гяура» собственный клинок.

— Харитоныч!!!

Испуганный возглас родился где-то в моей груди — а неведомые силы толкнули меня прямиком к фельдфебелю; последний тяжело осел на ногах, оперевшись спиной на стенку окопа.

— Харитоныч, ты как⁈

— Отдохну немного, ваше благородие… Если позволите.

Фельдфебель попытался неуклюже пошутить, сумев даже выдавить из себя вымученную улыбку — но из-под пальцев, что зажимают его голову, густо струится кровь. Я ободряюще улыбнулся товарищу, одновременно с тем начав лихорадочно искать на ремне подсумок с индивидуальным перевязочным пакетом… Но там, где он должен был быть, я ничего не нашел.

И с чего я вообще взял, что у меня на ремне (портупее?) могут быть подсумки с ИПП⁈

— Ваше благо…

Солдат (Харитоныч?) испуганно вскинулся — за изгибом вроде бы зачищенной траншеи вновь послышался какой-то шум… Вернее сказать, «не какой-то», а вполне характерный шум шагов. Где-то на уровне подсознания я понимаю все происходящее так — солдаты, вместе с которыми мы бежали к окопам, успели частично зачистить их, но тотчас рванули вперед. А мы с фельдфебелем несколько задержались, замешкались… Из-за моей нерасторопности и совершенно ненужной сейчас рефлексии-то и замешкались!

Однако в траншеях уцелели некоторые их защитники — возможно, их просто не заметили в глубине отсечного хода, да в суматохе боя. Или же они временно схоронились. Зато теперь вот осторожно идут вперед, проверяя окопы… Готовые стрелять или колоть штыками — кто на что горазд.

Я вновь обратился взглядом к правой руке. Тяжесть револьвера, стиснутого собственными пальцами, кажется мне столь привычной, что я и не ощущаю ее… А откуда-то из глубин памяти вновь приходит термин «офицерский» — то есть самовзводный.

Это, кстати, на самом-то деле очень удобно…

Я аккуратно высовываюсь за поворот траншеи — тщетно! Меня сразу заметили — и узкое, молодое лицо идущего впереди солдата исказилось в злобной гримасе, встопорщив тонкие, черные усики над верхней губой. Он заученно вскинул приклад винтаря к плече, готовясь выстрелить — но я уже утопил тугой крючок спуска.

И снова, и снова. И снова…

Одним за другим гремят выстрелы «Нагана»; до противников оставалось всего несколько шагов — промахнуться сложно. Тем более, что у меня словно бы есть какой-то навык… Задним числом успеваю поймать себя на мысли, что сей навык принадлежал владельцу тела — как и часть его воспоминаний… О том же самом Харитоныче, к примеру.

Однако мысль эта мгновенно выветрилась из головы. Едва раздался сухой щелчок бойка после очередного нажатия на спусковой крючок… А ответный выстрелы одного из турецких солдат, хоть и ударил в стенку траншеи — однако пуля выбила комья земли, больно хлестнувшие меня по глазам:

— Тварь! А-а-а-а!!!

Я кричу от боли и ужаса — я ничего не вижу… Вообще ничего — только красные, фиолетовые круги перед глазами, да непроглядная серая пелена… Мне все же удалось свалить двоих турок торопливыми, и несколько суетливыми выстрелами — пусть память чужого тела и имеет место быть, но нервное перенапряжение не позволило экономить патроны и бить наверняка.

Две пули — в грудь и в живот — словил первый турок, да еще одна ушла в молоко. Второй враг поймал также две «маслины» — одна царапнула бок, другая же угодила в спину его в тот момент, когда осман бестолково рванулся назад… Заодно сбив прицел третьему противнику.

Но ведь должен же был быть еще один патрон! Должен был… Хотя он мог быть истрачен и раньше — до того, как я «очнулся» после взрыва.

Сейчас все это, впрочем, не играет ровно никакой роли. Я ничего не вижу — а на меня идет враг, готовый меня убить… Отчетливо слышу его сбивчивое, горячее дыхание — и приближающиеся шаги.

В последний миг я все же попытался защититься, слепо вскинув руки перед собой — одновременно с тем инстинктивно шарахнувшись назад. И ведь мне удалось! Левая рука моя явственно ударила по тонкому стволу вражеской винтовки — и ножевой штык ее вошел не в грудь, а в плечо…

Все мое тело и естество пронзило острой, бесконечно рьяной болью. Это сложно описать; сперва вроде бы словно обожгло — но на смену жжению мгновенно приходят такие яркие ощущения! Что сознание начинает невольно гаснуть, блокируя нестерпимую боль…

И уже на границе яви я услышал вдруг отчаянный крик фельдфебеля:

— Ваше благородие!

А за ним еще один выстрел — такой родной и даже ласкающий слух выстрел трехлинейки…

Интересно только — а чего турок меня не застрелил? Заел затвор? Винтовка у него была старая, однозарядная? Или враг не справился с напряжением, поддавшись первобытным инстинктам — заставляющим одновременно и бить, и бежать?

Додумать, однако, я уже не успел — столь иррациональная сейчас мысль посетила мое сознание ровно за секунду до того, как я провалился в спасательное забытье…

Глава 2

…- Ох, и завидуя я вам,