Иван Великий 2 - Михаил Шерр Страница 27

Меня это очень удивило, а что тогда было целые сутки до этого? Я, честно говоря, в этом деле был полный профан.

В полдень пятнадцатого я опять стоял в переходе, и на этот раз меня не гнали, потому что делать это было уже некому. Двери в покои жены были плотно закрыты, притом так что не доносилось ни одного звука, а мимо меня никто не сновал.

Наконец дверь открылась, вышла мать и я успел посмотрев ей в лицо раньше, чем она начала говорить, понял что всё случилось и благоприятно.

— Сын, — сказала она. — Марья жива и мальчик жив. Хороший такой.

— Войти можно?

— Нельзя.

— Тяжело было?

Она не ответила. Постояла, поправила на себе платок и ушла обратно, и опять дверь очень плотно прикрыли. А я остался стоять один.

Мне в той жизни было тридцать семь лет. Я это считаю с тысяча девятьсот двадцатого года, и там у меня детей не было. Не вышло, просто не сложилось. Сначала свои коррективы внесла война, когда после окончания учебы немного пришел в себя на первом месте оказалась работа: раскопки, научные статьи, преподавание и прочее. Годы, в которые это надо делать, легли ровно на сорок первый и последующие, когда лично у меня всякие простые му-пуси с женщинами не получались и до всего остального даже и не доходило. А потом уже по привычки сначала работа и до личной жизни дело так и не дошло. Женщины конечно были, но ни разу не возникло ничего серьёзного.

И вот, значит, сын. Я стоял в переходе, и ничего умного в голове не было. Совершенно пустая голова.

Первыми ударили в Кремле. Один удар, потом второй и пошло-поехало. За кремлёвскими подхватили в Занеглименье, потом за рекой, потом на Кулишках, и вскоре звонила вся Москва, а потом это пошло и по Руси.

Я удивился и не сразу понял почему вдруг в такой час вся Москва ударила в колокола. Но потом все таки до меня дошло и вышел на крыльцо, где стоял и слушал.

Сейчас на Руси звонят не как в том времени которое я покинул. Тут нет ни расписания, ни согласованности, ни того, что назовут звонарским искусством через триста лет. Тут просто бьют в то, что есть, и бьют от души, и оттого получается такая вещь, для которой у здешних слова нет, а у меня есть.

Малиновый звон.

Слово это придёт в Россию через много лет, когда Петр побывает во Фландрии в городе Мехелен, который по-французски зовут Малин. Там к XVII веку разработали удачный сплав для литья колоколов и там начали лить лучшие колокола Европы. Город стал европейским центром колокольного литья и колокольной музыки, каковым и остался в дальнейшем. Пётр туда съездит, послушает, сочтет что русский звон вообще-то почти такой же и привезёт слово домой. И вот он это звук, стоит над рекой уже сейчас, и никто его так еще не называет.

Я слушал и мало-помалу стал слышать другое, незнакомое.

В кремлёвском звоне было два голоса, которых там раньше не было.

Я знаю этот звон, так как слушал его всю осень и большую часть зимы, каждый день, и уже знаю его, как знают шум за окном. На главной звонницы Кремля старый большой колокол, и при нём три или четыре поменьше, и все они на слуху. А теперь снизу подходил другой очень густой звук, и над ним второй, короткий и очень чистый.

Сперва я решил, что мне кажется. Потом послушал ещё и понял, что не кажется. И тут до меня дошло.

Москва встречает моего сына, можно сказать салютным звонами и сразу же двумя. И оба сегодня работают. Один тут, в Кремле, над рекой и по всей Москве колоколами. А второй за Симоновом, под яром, где каждый божий день бьют пробу по три выстрела на ствол и где к марту будет сорок принятых стволов.

И вот сейчас там ударили в другие колокола, которых раньше не было. И голоса у них оказались разными.

Я пошёл спать и не смог уснуть до рассвета.

Митрей сам приехал на Ваганьково шестнадцатого к полудню. Поздравил, как полагается, и встал. И по тому, как он это сделал, было видно, что приехал не только поздравлять.

— Твои? — спросил я.

— Мои, — с нескрываемой гордостью ответил Митрей.

— Когда лил?

— В январе.

— А медь?

— Нашлась, — довольно ответил он.

Я подождал, но он больше ничего не сказал, и мне расспрашивать не захотелось.

В декабре я спросил его при всём дворе, у него голова на плечах или пустой котёл из-под каши. Двор это слышал, и он это запомнил, и вот теперь он мне не ответил про медь, и был поэтому этому поводу в своём праве.

Зато дальше он говорил охотно и долго. Про то, что вешать их надо было к старому большому, а старый большой гудит низко и всякого чужого рядом с собой давит. Что первый малый у него не пошёл: голос вышел сиплый и со старым заспорил. Что он его перелил дважды, и на второй раз вышло то, что надо.

— Он теперь с большим не спорит, — сказал Митрей. — Он под него подлаживается и они дружат.

Как он это делал, я так и не понял. Он объяснял, и делал это честно, но словами про воск, про толщину и про то, что где убавить, и всё это было дело, котором я не ничего знаю и самое главное не понимаю.

У нас бы сказали: подобрал по тону. Здесь так не говорят. Здесь говорят, что голос не спорит.

— А владыке ты сказывал?

— Сказывал, — Митрей расплылся до ушей. — Он благословил.

— А мне почему не сказал?

Он хитро посмотрел на меня.

— А тебе, государь, было не до колоколов, да и владыка велел повременить.

Тут он был прав на все сто. И для меня в итоге получился приятный сюрприз.

— Сколько бы такой стал на сторону? — спросил я.

Он быстро назвал. За два взяли бы не меньше восемнадцати рублей с медью и работой, и это была цена честная.

Я сосчитал про себя. В восемнадцать рублей сейчас обходятся три с половиной ствола. Сосчитал и промолчал, потому что говорить такое человеку, который тебе только что сделал подарок, нельзя. Он точно подумал бы, что у государя немного с головой стало не того.

На Ваганькове я приехал к полудню семнадцатого и застал их за работой, и увидел, что они