Иван Великий 2 - Михаил Шерр Страница 26

— Иди к отцу.

— Я тут постою.

— Стой где хочешь, только не тут.

И ушла обратно, и дверь за ней прикрыли изнутри, а я остался стоять в переходе.

Мимо носили воду. Носили горячую, от неё шёл пар, носили холсты, много холстов, целыми стопками. Ходили быстро и молча, и на меня не смотрел никто. Но не из непочтения, а просто в этом деле я был лишний предмет. Все эти бабы и молодки что ходили и бегали мимо меня были заняты важным делом и обходили меня, как обходят лавку, которую некогда отодвинуть.

За дверью было слышно, но слов было не разобрать. Один раз я услышал Марьин голос и потом долго не слышал ничего.

Я быстро понял насколько всё это выглядит по-дурацки со стороны и простояв, наверно, с полчаса пошел все-таки к отцу.

Он не спал, а сидел в креслах, одетый, и по всему было видно, что он одет с вечера и ложиться не собирался.

— Кто?

— Я.

— Садись.

Я сел. Слепому не надо света, и свеча в палате горела одна, у двери, для тех, кто входит. Мы сидели в темноте, и он слушал, и я тоже. Слушали мы одно и то же — не идёт ли кто по переходу.

За всё время прошедшее после того памятного боя с ватагой на Оке напряженность между нами, которую я лично первое время ощущал, исчезла. Я знал про этот век всё, что о нём написано и будет написано. Он был в первую очередь Великий Князь Московский, и только потом муж, отец и тесть. Я тоже, но немного в другом порядке в отношении родственников. Но толку от этого в ту ночь было ровно поровну и никакого.

— Который нынче день? — спросил он.

— Тринадцатое.

Он помолчал.

— Двенадцать лет.

Я понял не сразу, а когда понял, стало нехорошо.

В ночь на тринадцатое февраля сорок шестого года его взяли в Троице. Он поехал на богомолье с двумя сыновьями, со мной и с Юрием, и там его и взяли, потому что в Москву в это время уже входил Шемяка. А шестнадцатого февраля ему вынули глаза.

Двенадцать лет назад. День в день.

— Ты помнишь? — спросил он.

— Помню, — сразу же ответил я.

Но помнил не я, а тот мальчик, чьё тело мне досталось: ему было шесть лет, и он это видел, и память эта лежит во мне целиком, и трогать её я стараюсь пореже.

— Шестнадцатого мне их и вынули, — сказал отец. — Стало быть, твой в эту самую пору и родится.

Потом он стал считать своих детей.

Считал он вслух, по именам, ровным голосом, не сбиваясь и не останавливаясь. Так считают то, что сосчитано давно и не по одному разу.

— Юрий. Ты. Юрий другой. Андрей. Семён. Борис. Анна. Андрей меньшой. Дмитрий. Мария.

У великокняжеской семьи было десять детей. Это сейчас рядовое явление. Часто бывает больше, а вот два-три или один это диковинка. Хотя бывают и бездетные семьи.

— Юрья старшего схоронил на пятом году. Семёна на третьем, Дмитрия на первом. Всех жар забрал.

Он повернул голову как бы на мой голос, хотя я ничего не сказал.

— Семерых я не видал вовсе.

Это была правда, и правда простая. Андрей родился в августе сорок шестого, через полгода после Троицы. За ним Семён, Борис, Анна, Андрей меньшой, Дмитрий и Мария. Он их всех знает на голос, на шаг, на руку, и не знает в лицо ни одного.

В этом веке из десяти рождённых до пяти лет в лучшем случае доживает примерно половина. И это у князей и бояр. А у простых детская смертность вообще бывает что зашкаливает. Иногда чуть ли не под восемьдесят, а то и девяносто процентов. Это не беда и не мор, это обычный порядок вещей, и его тут знают все. Знают и считают заранее. Оттого мать не рвётся к младенцу первые сорок дней, оттого крестят как можно скорее, и на крестины зовут всех, кого можно, чтобы, если что, было кому помнить.

Я это знал по таблицам в исторической литературе, а отец знал по могилам трех сыновей. Причину этого тоже знают все. Она не одна: голод и холод на Руси рядовое явление, народ в своей массе на самом деле не знает, что такое быть сытым и зимой не мерзнуть; тяжелейший труд, чтобы было чем заплатить князю, боярину и прочим и выжить самому, и конечно татарский гнет и набеги. Матери зачастую не до дитя, бабки есть далеко не у каждой, общая продолжительность жизни сейчас тоже рекорды не бьёт. По большей части малышей оставляют на более старших, за которыми на самом деле еще тоже нужен глаз да глаз. Вот и мрут маленькие как мухи, потому что банального ухода нет. И это одно из многих что мне надо обязательно изменить.

А еще детей, особенно маленьких, косят болезни: в основном корь и многих те, то потом назовут гриппом и тому подобным. И главной бедой является высокая температура, с которой толком бороться не умеют. Её конечно температурой никто не называет, это жар. Понимание что если пропотеть то, высокая температура снизится. Но главным средством считается баня, пропарился, соответственно пропотел и всё должно быть отлично. Но в результате умирают уже не от жара, а от проблем с сердцем. Другим средством являются всякие заговоры.

В всё это в то время когда есть понимание, что простая мокрая холодная тряпка на лбу иногда отлично помогает, есть знание что легче становится от липовых отваров, малины и клюквы.

И моя задача это всё изменить. Не должно такое огромное количество детей умирать.

Через какое-то время принесли поесть. Первая седмица Великого поста, самая строгая в году. В этом она уступает только Страстной. На столе появились хлеб и вода, и больше ничего, потому что ничего больше в эти дни не полагается. Мы оба не притронулись, сне лично кусок в горло вообще не шел.

— Боишься? — спросил он.

— Нет, — очень быстро ответил я.

— Врёшь, — усмехнулся отец.

— Вру конечно, — тут же признался я.

Он усмехнулся еще раз, второй за ночь. Мы просидели так до утра, потом весь день. Дело шло к ночи, а известий все не было. Наконец матушка прислала сказать, что