Мужья ведаринки. Решение княжеств - Евгения Зимина Страница 24

Мира протянула руку и накрыла ладонь Любавы.

— Я не меняла его. Он сам менялся. Война, дорога, клятвы. Но я рада, что ты это видишь.

— Я останусь с вами, — сказала Любава. — Не ради него. Ради себя. Я хочу научиться тому, чему ты меня учишь — прощать и жить дальше.

— Тогда оставайся. Ты нужна здесь.

На пятнадцатый день, когда последние снопы были убраны, а зерно ссыпано в житницы, Милонег устроил пир в честь спасителей. Но Мира сидела чуть в стороне и смотрела на своих мужей: Святослав и Борислав стояли рядом, оба с чашами, и что-то горячо обсуждали.

Любава танцевала с Годуном и смеялась. Зоревик дремал у печи.

И Мира подумала: она не знала, сколько ещё таких дней у неё будет. Но этот она запомнит. Тот, когда она была просто женщиной, которая собрала вокруг себя людей, и они стали родными.

Но в глубине души она знала: покой недолог. Следующая береста скоро прилетит к ней из Речнограда. Третий муж ждал. И новая дорога звала.

Пока же она закрыла глаза и позволила себе ещё немного этого тепла.

Через несколько дней после того, как последние снопы были убраны в житницы, Хлебодар начал понемногу оживать. Люди чинили крыши, женщины снова заводили песни у колодцев. Но в воздухе всё ещё висела та особая тишина, которая бывает после большой беды, когда все знают, что враг может вернуться, и каждый лишний день покоя кажется подарком.

Мира сидела на завалинке у кузницы, перебирала сухие травы, которые Радмила велела заготовить на случай новых ран. Зоревик грелся на солнце, развалившись на тёплом камне, и лениво щурился. Любава подошла с луком в руке.

— Ведаринка, — сказала она, останавливаясь рядом. — Я хочу тебя кое-чему научить.

Мира подняла голову.

— Чему?

— Стрелять. Ты умеешь держать лук? — улыбнулась Любава. — Ты будешь не всегда с мужьями и дружиной. Если нападение застанет врасплох, тебе нужно уметь защитить себя.

Мира хотела возразить, что у неё есть дар и Зоревик, но посмотрела в глаза Любавы. В них не было снисходительности. И Мира кивнула:

— Хорошо. Учи.

Они отошли за околицу, где стояли старые мишени — соломенные чучела, оставшиеся от тренировок дружины. Любава выбрала ровную площадку, поставила мишень на расстоянии двадцати шагов, потом отошла к Мире.

— Сначала стойка. Ноги на ширине плеч. Левое плечо к мишени. Лук держи вот так, не сжимай сильно, рука должна быть живой, не деревянной.

Мира повторила. Любава поправила её плечо, чуть сдвинула локоть.

— Теперь стрела. Хвост на тетиву, древко на руку. Не спеши. Лук поднимай плавно, как будто ты гладишь ветер.

Мира натянула тетиву. Пальцы дрогнули, лук качнулся вверх, и стрела ушла в сторону, бессильно воткнувшись в землю в трёх шагах от мишени.

— Неплохо, — сказала Любава. — Ты хотя бы не в меня выстрелила.

— Это считается похвалой?

— Я учила брата, который в первый раз чуть не застрелил ведарского коня. Так что да, похвала.

Мира рассмеялась, и напряжение в плечах чуть отпустило. Она снова взяла стрелу, прицелилась. На этот раз лук почти не дрогнул, но стрела ушла в сторону и застряла в стволе старой берёзы.

— Слишком сильно тянешь тетиву, — заметила Любава. — Лук не железный, он сам держит силу, тебе нужно только направить.

— Как успокоить боль, — сказала Мира задумчиво. — Не давить, а показывать путь.

— Вот-вот.

Мира закрыла глаза на миг, вспомнила своё учение у Радмилы и Ветеряна. Дар успокоения был тем же: не насиловать, не ломать, а мягко направлять. Она выдохнула, почувствовала ветер, подняла лук, и в этот раз её рука легла на древко так, будто она держала не оружие, а продолжение собственной воли.

Стрела вылетела, рассекла воздух и воткнулась в край мишени — не в центр, но всё же в мишень.

Любава присвистнула.

— Ты учишься быстрее, чем я думала.

— Ты хороший учитель.

— А ты — хорошая ученица. Но давай ещё раз. Теперь целься немного выше, ветер дует влево.

Они прозанимались ещё с час. Мира выпустила больше двадцати стрел, и к концу каждая третья попадала в мишень, а две последние даже легли близко к центру. Руки у неё гудели, пальцы саднило, но внутри росло тихое удовлетворение.

— Отдохни, — сказала Любава, опуская лук. — Завтра продолжим. Ты уже умеешь держать лук, теперь нужно довести до привычки.

Они сели на траву под старой ивой. Зоревик прибежал из города, ткнулся носом в колчан со стрелами, чихнул и лёг рядом.

— Спасибо, — сказала Мира. — Ты не обязана была меня учить.

— Обязана. Ты спасла Хлебодар. Ты не дала нам разбежаться. Если я могу хоть чему-то тебя научить, я сделаю это.

— Ты уже научила. Не только стрелять. Ты показала мне, что прощение — не слабость.

Любава опустила голову, сломала травинку.

— Я всё ещё не до конца простила себя, — сказала она тихо. — За тот узелок, за наёмников. Знаешь, я иногда просыпаюсь ночью и думаю: а что, если бы та стрела попала не в степняка, а в тебя? Если бы я не успела?

— Но ты успела. Ты приехала. Ты спасла меня.

— Это не смывает то, что было раньше.

— Нет. Но это показывает, кто ты есть сейчас. А сейчас ты учишь меня стрельбе. И, кажется, подруга.

Любава подняла голову, и в глазах её блеснуло. Она не заплакала, но была близка к этому.

— Подруга, — повторила она. — Я не думала, что ты так скажешь.

— А ты думала, я буду держать тебя на расстоянии?

— Я думала, ты будешь меня бояться.

— Любава, — сказала Мира, поворачиваясь к ней, — я видела смерть, видела засады, видела, какие Зоревик показывает мне образы. Ты не страшнее кударцев.

— Спасибо. Это, наверное, похвала.

Они рассмеялись вместе.

На следующий день Мира снова взяла в руки лук. Теперь она училась стрелять с колена, потом с ходу, потом как дотянуться до стрелы, не глядя. Любава оказалась строгим наставником: она заставляла Миру повторять одно и то же по десять раз, пока движение не становилось естественным.

— Ты делаешь это слишком медленно, — говорила она. — В бою у тебя будет одно мгновение. Если не успеешь, умрёшь.