Три Ножа и Проклятый Зверь - Екатерина Ферез Страница 22

В конце концов я сдался и позволил ему поселиться подле меня. Мой собственный дворец на берегу озера тогда как раз начали строить. Повсюду громоздились глыбы шулимского мрамора, сверкающего на солнце как снег. С утра до вечера стучали молотки каменщиков, в воздухе висела густая пыль. Духота и жара были мучительными. Королева проводила время на северном берегу или на охоте. Лад-Могул отбыл на очередную войну с варварами из Заригхана. А мы сбежали как можно дальше от стройки и разместились во Дворце Лилий — любимой резиденции моего деда великого короля Ди, где он на склоне лет жил в окружении своих фаворитов. Юнге занял лучшие покои рядом с моими, а Мэлли пришлось устроиться на другом этаже. Он был страшно недоволен таким положением дел и регулярно закатывал безобразные сцены, чем выводил меня из себя. Так вот Юнге достаточно было зайти в комнату, чтобы Мэлли прекращал донимать меня ревностью. Не раз бывало, что он замолкал на полуслове, тер глаза и вдруг ни с того ни с сего заводил разговор об охоте или о хорошеньких девушках, которых в то время во дворце с каждым днем становилось все больше. И все же даже сейчас мне сложно верно оценить силу присутствия наставника, а тогда и подавно я едва осознавал ее. Уверен был, что он достаточно хорошо обучил меня, и я полностью контролирую свое состояние. Но я ошибался.

Рем вскочил на ноги заходил по комнате взад-вперед. Половицы скрипели, с сапог осыпались комья застывшей грязи. Небо за окном едва начало светлеть, где-то далеко первые утренние птицы подали голос. Юри зевнула, прикрыв рот рукой. Она немного ошалела от длинного рассказа. Слишком много в нем было незнакомых слов, названий и событий далекого прошлого, никак не связанных с понятной ей стороной жизни. И все же она видела, как сильно взволнован Рем, как важны для него эти воспоминания, потому, хоть глаза у нее и слипались, приготовилась слушать дальше со всей внимательностью, на какую была способна.

— Юри, я должен рассказать тебе, — сказал Рем и остановился у окна, — Прежде я никому не говорил, даже Юнге, хоть он и знал больше других. Завтра полнолуние, время последнего испытания. Если что-то пойдет не так, ты должна знать, почему. Я хочу, чтобы ты знала.

Так вот, как я уже говорил, лето в тот год выдалось жаркое. В плотном неподвижном воздухе висел тяжелый удушающий аромат лилий. Во дворце короля Ди они росли повсюду. Я мог приказать, чтобы их убрали, но от жары меня охватила такая липкая одуряющая апатия, что эта простая мысль даже не пришла в голову. Я предпочел прятаться от лилий и зноя в павильоне на плавучем острове посреди озера. Компанию мне составлял Юнге и конечно же Мэлли. Оба они начинали пить фруктовое вино с раннего утра. Наставник никогда не пьянел, сколько бы ни выпил. А вот Мэлли к полудню развозило так, что он едва мог сидеть. Однажды он, упившись, свалился в воду и пошел ко дну, как камень. Мне пришлось прыгать за ним и затаскивать эту пьяную тушу обратно. На помощь Юнге рассчитывать не приходилось — его ноги и руки тогда все еще сковывали браслеты, соединенные тонкими золотыми цепочками. Конечно, он мог легко порвать их, но королева запретила ему. Потому он просто смотрел на нас поверх раскрытой книги и ухмылялся. Оба страшно раздражали меня, и я силился придумать какой-нибудь предлог, чтобы отослать их, не нарвавшись на истерику Мэлли. Я мог бы запретить ему пить, но тогда он целыми днями смотрел бы на меня с мрачным обожанием, что было еще невыносимее, чем тихое пьянство. Как это часто случалось в те годы, ситуацию спас Юнге. Однажды он захлопнул книгу, отложил в сторону и опустился передо мной на колени с таким серьезным видом, что мне стало не по себе.

— Мой прекрасный повелитель, — сказал он, касаясь любом ковра, — Умоляю вас о милости. Я, ваш раб, счастлив быть у ваших ног днем и ночью…

— О, боги, Юнге! Говори уже, что ты хочешь, хватит паясничать, — ответил я, притворившись, что сержусь.

— Драгоценный повелитель, багрянородный любимец небес, я ваша ничтожная обезьяна прошу даровать милость.

— И какую же? — спросил я, сгорая от любопытства.

Мэлли, к тому моменту уже порядочно осоловевший, оживился и открыл один глаз.

— С трепетом уповая на милосердие вашего золотого сердца, прошу в дар двух женщин, — наконец, произнес Юнге свою просьбу.

— Только двух, — уточнил я, — Не мало ли? Может, возьмешь пять?

— Благодарю, мой ясноглазый повелитель. Двух будет достаточно, — твердо ответил наставник и поднял голову.

Согласно традиции все женщины, живущие во дворцах, принадлежат Саркани. Потому никто не мог прикоснуться к ним без моего разрешения. Наказание — смерть для мужчины, клеймо и заточение в башню для женщины. Дети, рожденные в таком нечестивом союзе, становились рабами Дворцов Лари, вечными узниками этого места. Я знал, что подобный приговор в последние годы исполнялся три или четыре раза. Это удивило и опечалило меня, потому что несчастные не спрашивали разрешения, а ведь я дал бы его без малейшего колебания.

В тот день я подробно расспросил Юнге о женщинах, которых он выбрал, просто из любопытства. Конечно же он мог получить все, что хотел. Он назвал имена двух придворных дам, которые были мне вовсе не знакомы, и уверил меня, что обе они желают вступить с ним в связь. На самом деле в этом не было ничего удивительного — наставник в свои двадцать пять лет был полон сил и хорош собой, не смотря на странную манеру обводить глаза сурьмой. Получив согласие, он тут же бесшумно исчез. Следующим утром Мэлли, подражая Юнге, бухнулся мне в ноги и попросил отдать ему молодую зарикханку, недавно присланную Лад-Могулом в подарок. Разумеется, я немедленно согласился, хотя его выбор меня озадачил. Во дворце тогда жили десятки красивых молодых женщин, но он выбрал странную дикарку с сотней черных косичек на голове, горбатым носом и ростом почти с него самого. Ее единственным достоинством было превосходное умение держаться в седле. Удивительно, но этого оказалось достаточно, чтобы Мэлли прожил с ней два или три года.

Так я остался на острове один, что меня вполне устраивало. Большую часть дня я лежал в тени, безуспешно пытался читать, лениво плавал