Три Ножа и Проклятый Зверь - Екатерина Ферез Страница 21

он по утрам раскрашивал лицо сурьмой, белилами и ягодным соком, так, что природные черты почти растворялись, оставляя вместо себя трагикомическую маску. Спокойствие, которым он умел делиться. Кристально ясный взгляд на мир, на людей, на себя самого. Способность двигаться невероятно медленно и так же невероятно быстро. Доброта и легкость нрава. Заразительный смех. Я спрашивал его, все ли людвики такие? Остальные куда способнее, неизменно отвечал он. Несчастливый четвертый сын, так называл себя мой наставник. Сейчас мне кажется, что одного его появления в моих покоях тем утром оказалось достаточным, чтобы я пришел в себя. Он наклонился, поймал мой взгляд, взял за руку и что-то сказал на подлинном халли, щелкнув языком. Я почувствовал, как сердце, бежавшее галопом уже несколько месяцев, замедлилось. Дыхание выровнялось, а горящее огнем от напряжения тело расслабилось. Почти сразу я провалился в сон без сновидений и проспал, кажется, несколько дней.

С появлением Юнге моя жизнь переменилась к лучшему. Думаю, я стал бы совсем другим человеком, если бы Лад-Могул не привез его. Скорее всего, потерял бы рассудок или умер от нервного истощения. Юнге говорил, что счастлив быть подле меня. Говорил, что здесь во дворце он живет свою вторую жизнь, потому что должен был умереть в Шимай-ла, как все прочие генералы халли, возглавлявшие в прошлом походы за плодами шиг. Он вытянул несчастливый жребий — один из тысячи людвиков, испытавших судьбу в тот особенный день в императорском дворце. Трижды бросал кости и трижды выпал знак «шиг» — древний символ вечной жизни, означавший для него самого гибель среди песков. Отправляясь в пустыню, он простился с друзьями и приготовился умереть от стрелы, пущенной кем-то из лари.

У наставника был прямой и трезвый взгляд на мир. И в то же время, он смотрел на все, как будто бы со светлой стороны, умел находить на самом темном небе отблеск далекой звезды. Однажды, я сказал ему, что боюсь навсегда обратиться зверем, стать животным, утратив свое человеческое естество. Юнге ответил, что всякий человек и есть не что иное, как ненормальное безумное животное, слабое и неприспособленное для счастливой жизни в этом мире. Так что вернуть себе звериную суть, не такой уж плохой выход из положения. Однако, есть и другой — стать чем-то большим, чем человек. Я подумал, что он имеет ввиду людвиков, и воспылал надеждой на то, что он обучит меня своему таинственному искусству. Юнге горько усмехнулся, что было ему не свойственно, потому произвело на меня пугающее впечатление. Он объяснил, что мне никогда не стать людвиком, хотя бы потому что я не халли, к тому же слишком взрослый. Ну и самое главное, я — драгоценный сын королевы Карилара, судьба которого начертана богами на небесных светилах. И он уверен, что там ни слова не сказано о том, через что проходят четвертые сыновья вроде него. И все же кое-чему он меня научил.

Спустя три года, я почти не чувствовал зверя. Лишь изредка он давал о себе знать приступами неукротимого жгучего голода. Утолить его первое время удавалось только огромными кусками полусырого мяса, которое явно не шло мне на пользу. К счастью, довольно скоро мне удалось приучить зверя к другой пище. Теперь я понимаю, насколько великодушно с его стороны было согласиться на это. Тогда я вовсе не задумывался ни о чем подобном… не думал о нем, как о живом существе. Считал чем-то вроде паразита. Хотел избавиться от него, не ощущать, не думать о нем, не знать о нем, спрятать так глубоко, чтобы даже воспоминаний не осталось. Моя мать хотела того же и приказала Юнге сделать все, чтобы помочь мне. Потому наставник учил меня контролю над телом и духом, полагая, что если удастся совладать с человеческой частью, то и звериную получиться обуздать.

Я должен рассказать о людвиках, хотя мне известно совсем немного. Они охраняют свои тайны столь тщательно, что большинство окружающих даже не задумываются о том, что эти тайны существуют. Людвики владеют людьми не в том примитивном смысле, как сыновья и дочери Патриарха из Гроттена, которые всякого пленника и отступника от веры низводят до вещи и превращают в раба. Людвики способны овладеть чувствами, а следом и умами, и телами тех, кто находится рядом с ними. При этом они следуют правилу первоначального согласия, исключая всякое прямое насилие над людьми. Позже я понял, что дело не в моральном запрете. Они просто не могут в полной мере овладеть теми, кто находит в себе достаточно сил, чтобы сопротивляться. В основе их способности лежит непревзойденное умение контролировать собственное тело, чувства и мысли. Этому учил меня наставник. Что касается, способности воздействовать на других, то Юнге снова и снова объяснял мне принцип, но всякий раз безуспешно. Пока он говорил, все казалось кристально ясным, но как только замолкал, смысл сказанного тотчас ускользал от меня. Как будто я слушал и понимал наставника во сне. Стоило пробудиться, откровения превращались в мусор.

Когда Юнге был рядом, я ни о чем не тревожился понапрасну, не страдал от припадков черной меланхолии и был способен с утра до вечера с увлечением заниматься самыми разными вещами — от изучения небесных светил до воспитания щенков. Я так привык к этому мягкому почти неощутимому воздействию, что перестал замечать его. При том я прекрасно видел, как Юнге влияет на Мэлли. Наверное, потому что это было так забавно…

В то время мы с Мэлли были почти неразлучны. Хотя сомневаюсь, что наши с ним отношения можно считать искренней дружбой. Мы были связаны помимо нашей воли, но так глубоко и так крепко, что едва осознавали, какие чувства в действительности руководят нами. Тогда он повсюду следовал за мной. Стремился вызвать мой интерес, проявляя невероятную изобретательность в том, чтобы предугадать мои переменчивые увлечения. Он знал меня лучше всех на свете, потому, как правило, у него это получалось. Стоило пойти у Мэлли на поводу и подпустить чуть ближе, то почти сразу его внимание становилось невыносимо навязчивым. Он неотрывно следил за мной, буквально не сводил глаз. Несколько раз я заставал его за тем, что он смотрел на меня, пока я спал. И это в самом деле пугало. Тогда я злился и прогонял его, отсылал куда-нибудь подальше с каким-нибудь поручением или просто выставлял вон и запрещал приближаться ко мне. Я твердил себе, что не скучаю по нему, но на самом деле я скучал. Думал о нем беспокойно и часто.