Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр Страница 2

У края зала кто-то зашептался громче, но Варон стукнул посохом по полу, и звук оборвался.

Рейнар сжал челюсть.

Я знала это движение. Когда-то оно означало, что он сдерживает гнев ради меня. Теперь, кажется, он сдерживал его от меня.

— Решение принято, — сказал он. — Я не хочу унижать тебя подробностями.

— А оставить без дома при свидетелях — это забота?

Его взгляд потемнел.

Селеста сделала полшага вперёд, будто не могла больше молчать.

— Мира, никто не хочет причинить тебе лишнюю боль. Стая понимает, как тебе тяжело, но Рейнар обязан думать не только о личном. У альфы есть долг.

Она сказала это мягко. Почти ласково. Так, что со стороны могла показаться доброй. И от этого мне захотелось рассмеяться.

Я посмотрела на неё впервые прямо.

— Ты говоришь о долге так уверенно, будто уже давно примеряла его на себя.

Румянец поднялся к её щекам. Не от стыда — от злости. Но Селеста снова быстро опустила глаза, предоставляя Рейнару защищать её.

И он защитил.

— Достаточно, — произнёс он глухо.

Одно слово, и зал будто стал ниже. Его волчья сила прошла по людям невидимой тяжестью. Кто-то отвёл взгляд, кто-то выпрямился, кто-то побледнел. Я тоже почувствовала это давление — знакомое, почти родное и оттого особенно мучительное. Сколько раз эта сила вставала между мной и чужой угрозой. Сколько раз я успокаивалась рядом с ним, зная, что Рейнар никому не позволит меня тронуть.

Сегодня эта сила стояла против меня.

— Совет подтверждает волю альфы, — сказал Варон.

Он говорил так спокойно, будто речь шла о переносе зимних запасов в другой амбар. На его лице не было ни злобы, ни радости. Только усталое удовлетворение человека, у которого давняя заноза наконец вышла из кожи.

— Брачная связь будет расторгнута после снятия знака и подписания записи. Бывшая жена альфы теряет право на покои в главном доме, на место в ближнем круге и на участие в семейных сборах рода.

Бывшая жена.

Эти слова упали на меня сверху, как мокрая тяжёлая ткань. Ещё минуту назад я была Мирой из дома альфы, пусть нелюбимой, пусть бездетной, пусть неудобной. Теперь меня назвали иначе — и весь зал принял это имя быстрее, чем я успела вдохнуть.

— Что мне оставляют? — спросила я.

Вопрос был простой, почти хозяйственный. Возможно, именно поэтому он дался мне легче. Когда сердце не выдерживает, надо думать о вещах, которые можно потрогать руками: дом, одежда, ключи, дорога. Так проще не развалиться.

Рейнар отвёл взгляд к Варону.

И тогда я поняла: это тоже уже решили без меня.

Старейшина развернул свиток.

— По воле альфы тебе передаётся старый чайный дом у северной границы. Земля под ним закреплена за строением, право проживания бессрочное, если ты не покинешь пределы стаи по собственной воле.

В зале стало слишком тихо.

А потом кто-то не удержался и фыркнул.

Я знала этот дом. Все знали. Его называли Чайным домом только по старой вывеске, чудом уцелевшей над крыльцом. На самом деле это была полуразваленная постройка у лесной дороги, там, где граница стаи начинала путаться с ничейными землями. Когда-то путники останавливались там переждать снег или дождь, но уже много лет место стояло пустым. Про него рассказывали, что по ночам в окнах мелькает свет, хотя внутри давно никто не жил. Дети обходили его стороной, взрослые делали вид, что не верят в дурную славу, но тоже старались не задерживаться рядом после заката.

Вот, значит, чем оценили три года моего брака.

Старым домом, от которого отказывались даже сторожа.

Я посмотрела на Рейнара.

— Это твоя милость?

Он выдержал мой взгляд, но в его лице что-то дрогнуло. Почти незаметно. Так быстро, что я могла бы решить, будто мне показалось.

— Там есть крыша, очаг и земля, — сказал он. — Ты не останешься на улице.

— Как щедро.

— Мира…

— Не надо, — перебила я. — Не говори моё имя так, будто оно ещё что-то между нами значит.

На этот раз он шагнул ко мне. Всего на один шаг, но Селеста тут же подняла голову. Я заметила это. Заметил ли он — не знаю.

— Я не хотел этого зала, — сказал Рейнар ниже, так, чтобы слышали не все.

Но зал услышал. Такие слова всегда слышат.

Я улыбнулась. Наверное, плохо. Наверное, слишком бледно.

— Но всё равно привёл меня сюда.

Он ничего не ответил.

И это было честнее любых объяснений.

Варон поднялся. Двое младших старейшин подошли к столу. Один взял серебряную чашу, второй — белую ленту. Я знала обряд, хотя никогда не думала, что однажды буду стоять в его центре не как свидетельница, а как женщина, от которой отрезают прошлое.

— Сними кольцо, — сказал Варон.

Мои пальцы не сразу послушались. Кольцо сидело плотно. За три года оно будто стало частью руки, привычной тяжестью, которую я перестала замечать. Я потянула его, но камень зацепился за кожу. На мгновение захотелось попросить воды, масла, нож, что угодно, лишь бы не делать этого при всех.

Но я не попросила.

Я крутила кольцо медленно, чувствуя, как оно сдвигается с пальца. Рейнар смотрел на мою руку. Его лицо было каменным, только в глазах пряталась такая тьма, что я почти поверила: ему тоже больно.

Почти.

Кольцо наконец соскользнуло.

Я положила его на стол рядом с белой лентой. Звук был тихий, но почему-то все услышали. Селеста едва заметно выдохнула.

Рейнар снял своё кольцо быстрее. Без усилия. Без дрожи. Положил рядом.

Два кольца, которые когда-то согрели наши руки в день клятвы, теперь лежали между нами чужими вещами.

Старейшина провёл лентой над чашей. Серебро внутри потемнело, будто приняло тень. В воздухе пахнуло холодным деревом, снегом и чем-то старым, родовым. На моей ладони, там, где под кожей три года жил знак пары, кольнуло. Не сильно. Но достаточно, чтобы я невольно сжала кулак.

Рейнар заметил.

— Больно? — тихо спросил он.

Я подняла на него глаза.

И вдруг передо мной встал не альфа, не мужчина рядом с новой избранницей, а тот Рейнар, который однажды ночью вынес меня на руках из промёрзшего двора, потому что я, упрямая и гордая, отказалась признаться, что не чувствую ног от холода. Тот, кто смеялся в мои волосы и говорил, что я спорю даже с зимой. Тот, кто целовал мои пальцы после клятвы и обещал, что никогда не