Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова Страница 19

— Аниса тоже так думает, — усмехается она. — Но Ели не переубедишь. Он считает, что у детей должно быть детство. Я Ксения, кстати. Мы не знакомы, но я тебя узнала.

Кем бы ни была новая знакомая, с Князевыми она достаточно близка. Я приподнимаю бровь:

— Надеюсь, не по репортажам с мест происшествий?

— По волосам, — она улыбается. — Ниса рассказывала, да и дело Тихомирова у всех на слуху.

Вряд ли Князева рассказывала обо мне что-то хорошее. Ищу повод сменить тему, и отвожу взгляд, но он сам собой снова останавливается на Косте.

— Кто бы знал, что человек может так внезапно и кардинально измениться, — Вздыхает Ксения, без труда определив мои мысли по направлению взгляда. — Семенов до сих пор винит себя за ту трагедию, да и без работы, которая была для него смыслом жизни, он как рыба без воды.

Семенов действительно похудел и осунулся. Скулы заострились, под глазами залегли новые, незнакомые тени. Он выглядит старше. Уставшим. Сломленным. Странно обсуждать его с посторонними, но иначе подробностей о его жизни теперь не узнать.

— Чем Костя занимается сейчас? — осторожно спрашиваю я, и прежде, чем ответить Ксения задумчиво жует край нижней губы.

— Сложно подобрать определение. Он вообще ни с кем не общается. Даже с Савкой теперь видится редко.

Очевидно, «ни с кем» не касается Светочки. Но я малодушно радуюсь, что он хотя бы сюда явился без нее. В её присутствии нам вряд ли удалось бы поговорить, а так есть шанс.

Я не подхожу ближе. Моя собеседница вскоре уходит, вовлеченная в новый разговор, а я стою в стороне, пытаясь понять, что с Семеновым не так. Он ведь тоже за этот год должен был смириться, хоть немного. Но его взгляд рассеянный, отстраненный, будто мыслями он где-то очень далеко от шумной квартиры с повышенной концентрацией детей на квадратный метр.

Так проходит почти час. Я не тороплюсь. Понятия не имею, что скажу, когда мы окажемся лицом к лицу. Не знаю, зачем вообще пришла. Но я должна посмотреть ему в глаза, чтобы понять, что именно между нами произошло. Вина не может быть причиной. Отчаяние не может быть причиной. Что тогда?

Заметив, что Костя уходит на кухню, я выжидаю ещё минуту, тянущуюся, словно резиновая, и иду следом. Здесь куда тише, чем везде — шум праздника приглушен. Только Семенов стоит у раковины, наливая в стакан воду из фильтра. Нерешительно остановившись в дверях, я смотрю на его спину и напряженные плечи. Костя чувствует взгляд, оборачивается и замирает, а через мгновение стакан в его руке с треском разлетается и осколки сыплются на пол вместе с водой.

— Привет, — мой голос слишком тихий и надтреснутый, чужой.

Костя не отвечает. Смотрит, будто я привидение — как Ри, появляющаяся в моменты отчаяния, и исчезающая при попытке ее коснуться.

Не дождавшись ответа, я опускаюсь на корточки и начинаю собирать осколки — даю ему время собраться с мыслями, чтобы прийти, наконец, в себя и всё объяснить. Но Семенов молча, не глядя на меня, делает то же самое. Наши пальцы почти соприкасаются, и это кажется нереалистичным, ненастоящим, как сон.

А потом в объяснениях отпадает необходимость. Потому что, в очередной раз опустив взгляд, я наконец понимаю. Я ведь всё это время смотрела Семенову в глаза, пытаясь найти ответ в них, а он крылся совсем не там. Он всё это время был в черной кожаной перчатке на Костиной левой руке. Прятался в неестественном движении пальцев и негромком механическом шорохе, возникающем, когда на затянутую в перчатку ладонь ложился очередной осколок.

От осознания у меня сбивается дыхание. Я привыкла думать, что Семенов просто винит себя и расстроен из-за потери работы. Но теперь получается, что его не уволили, а комиссовали. И Костя, всегда такой самоуверенный, всемогущий и неотразимый, не сумел смириться с неполноценностью.

Он поступил так же, как когда-то Василий Куприн, оставивший Доронину после потери ступни. Как мог Семенов зная эту историю, сделать то же самое с нами? Принять неправильный выбор за нас обоих? Сотни мыслей грохочут в голове одновременно и слишком сложно облечь в слова хоть одну:

— Костя…

Семенов резко поднимается, выбрасывает осколки в ведро. Не смотрит на меня. Сжимает и разжимает пальцы, и этот звук — тихий, металлический, чужой — режет по живому.

В голове целый рой вопросов, но я не могу задать ни единого, понимая, что Семенов сейчас в той самой бездне, в которую не так давно не дал рухнуть мне. И вытащить его оттуда не так-то просто.

Хочется одновременно и расплакаться, и обнять его — ему сейчас это очень нужно. Хочется обхватить его лицо ладонями и обозвать дураком и эгоистом, а потом сидеть с ним рядом среди осколков. Но я не могу позволить себе ничего из этого. Ри говорила, что жалости к себе Костя не простит, поэтому я жмурюсь всего на секунду, чтобы найти силы придать голосу отстраненности, а выражению лица — холодной невозмутимости. Откашливаюсь коротко и резко.

— Раньше ты был куда вежливее, Семенов, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё дрожит, как при десятибалльном землетрясении. Жалею, что актриса из меня так себе, но стараюсь изо всех сил, понимая: едва Костя уловит сочувствие, оттолкнет так, что приблизиться мне уже не удастся: — За год куда-то пропало «здравствуй, Алина» и «рад тебя видеть». Или что там еще положено говорить при встрече?

Семенов оборачивается. В его глазах — боль и злость. Не на меня. На себя и на ситуацию. Я слишком хорошо понимаю его чувства.

— Было бы лучше, если бы мы не встречались, — сухо отрезает он.

— Пожалуй, было бы, — соглашаюсь я, не сводя с него пристального взгляда. — Если ты говоришь о нашей первой встрече. Но у жизни странное чувство юмора. Мы встретились. И тогда, и сейчас.

Пытаюсь уловить в воздухе аромат осени — так всегда пах Семенов. Дышу глубоко и часто, но не ощущаю его. Есть совсем другой запах — холодного дыма и сырой земли, метели, сандала и резкого ветра, металла и только что выпавшего снега. А ещё — алкоголя. Кажется, виски или бренди. Семенов больше не осень, как я. Теперь он — зима. Лёд в его голосе подтверждает этот вывод:

— Я не верю в случайности, Алина.

Алина. Я была для него Мальвиной