Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 19

— Ты ходила к Марфе? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Да, — не вижу смысла врать. — Она рассказала мне про тебя. Про Веду. Про договор.

— И про третий путь?

— И про третий путь.

Он замирает, потом поворачивается. Глаза — не алые, янтарные, почти человеческие, но в них столько боли, что хочется отвернуться.

— Не слушай её, — говорит он. — Третий путь — это смерть. Ульяна сгорела. Я не хочу, чтобы ты сгорела.

— А чего ты хочешь?

— Чтобы ты жила. Даже если забудешь меня. Даже если останется только дыра. Живи, Алиса.

Молчу. Через полчаса привозят пиццу. Яр смотрит на треугольный кусок с сыром как ребёнок на новогоднюю ёлку. Ест аккуратно, но с восторгом. У него на губе остаётся капля томатного соуса, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не стереть пальцем.

— В моё время не было такого, — говорит он.

— В твоё время вообще многого не было. Смартфонов, например.

— Это и к лучшему. Я до сих пор не понимаю, как вы живёте в этих маленьких коробочках.

— Привыкаешь.

— Страшно привыкать. Всё меняется. Я пятьсот лет назад оставил мир, а вернулся — и ничего не узнаю.

— Ты не один такой, — говорю. — Я тоже иногда не узнаю. Но это не страшно. Главное — есть, к кому вернуться.

Он смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что он хочет что-то сказать. Но молчит. Доедает пиццу, вытирает губы салфеткой. Кощей крадёт кусочек колбасы со стола — делаю вид, что не заметила.

В половине десятого вечера Яр засыпает в кресле. Не на диване — на диване он обычно спит, но сегодня, пока ждал пиццу, устроился в кресле-качалке (дедовском, которое досталось мне от бабушки) и так и уснул. Голова откинута назад, руки лежат на подлокотниках, рот приоткрыт. Фартук он снял, но мука в волосах осталась. Лунный свет падает на его лицо, делая его бледным, почти мраморным. Только шрам на брови — чёрточка жизни.

Смотрю на него. Спящий демон. Пятьсот лет одиночества. Пятьсот лет высасывания жизни. И он ждал. Кого? Меня? Или просто конца?

В голове — слова Марфы. «Ты — последняя надежда». «Если не полюбишь — он умрёт». «Если полюбишь — потеряешь способность любить». Зачем он вообще ввязался в этот договор? Зачем согласился? Из-за любви к Веде? Но Веда его предала. Она хотела бессмертия, а не его. И он пятьсот лет расплачивается за чужую ошибку. Или за свою — за то, что доверился не той.

Внутри поднимается то, что трудно назвать одним словом. Жалость? Сочувствие? Или что-то большее, то, что шевелится в груди и не даёт спокойно дышать?

Представляю, как подхожу к нему. Сажусь на колени сверху — кресло скрипит, он просыпается, смотрит на меня янтарными глазами, сонными, непонимающими. Наклоняюсь и целую. Глубоко, со вкусом — дыма и мяты. Мои руки скользят под его рубашку, кожа горячая, мышцы напряжены. Он стонет, обхватывает меня за талию, притягивает ближе, и я чувствую, как он твёрдый, как хочет меня, и внутри всё сжимается от желания...

Трясу головой. Фантазия разгорается слишком ярко, становится жарко, внизу живота снова пульсирует. Встаю, накидываю на него плед — тот самый, вязаный, от Марфы. Он не просыпается, только выдыхает что-то во сне, и его губы трогает лёгкая улыбка.

— Спи, — шепчу. — Завтра будет новый день.

Кощей смотрит на меня с пола с выражением «ты опять влюбилась, мама».

— Не влюбилась, — отвечаю коту. — Просто... задумалась.

Кот не верит. Я тоже не верю.

В одиннадцатом часу вечера лежу в кровати, смотрю в проектор звёздного неба. В телефоне — сообщение от Лены. Она прислала фото книги — той самой, с гаданиями. Снимок разворота: старые буквы, герб, похожий на двуглавого орла, но с рунами вместо голов. И подпись: «Подлинник, XVIII век. Экспертиза подтвердила».

Я: То есть это не подделка?

Лена: Не просто не подделка. Это редчайшая рукопись. Стоит бешеных денег. Но продавец отдал за две тысячи. Странно, правда?

Вспоминаю слова Марфы. «Я подложила книгу на "Авито". Извини, но ты — последняя надежда Яра». Выходит, всё было подстроено. Книга, гадание, спор — всё, чтобы я пришла на Лысую гору. Чтобы призвала его. Чтобы у него появился шанс.

Чувствую себя марионеткой. И в то же время... если бы не этот спектакль, я бы никогда не встретила его. Никогда не узнала, что такое — когда горят глаза при взгляде на тебя. Никогда не почувствовала этого жара. Никогда не узнала, что значит — когда мужчина стоит у плиты в фартуке «Люблю котиков» и пытается накормить тебя горелой картошкой.

Пишу Лене:

Я: Книгу подложила бабка Марфа. Снизу. Она кикимора.

Лена: Что?

Я: Долгая история. Завтра расскажу. Но главное — он не случайно пришёл. Он ждал. Пятьсот лет.

Лена: И ты? Что ты чувствуешь?

Долго смотрю на экран. Пальцы замирают над клавиатурой. Что я чувствую? Страх. Желание. Нежность. Злость на то, что меня втянули в эту игру. И ещё что-то, чему нет имени. Что-то тёплое, что разливается в груди, когда слышу его шаги за стеной.

Я: Не знаю. Страшно. И... хочется рискнуть.

Лена: Рискни. Ты всегда боялась. Пришло время перестать.

Я: А если я сгорю, как та Ульяна?

Лена: Тогда мы с Катей устроим поминки с шампанским и скажем, что ты умерла счастливой. Зато не скучно.

Я: Ты идиотка.

Лена: Твоя идиотка. Спи, завтра разберёмся.

Кидаю телефон на тумбочку. Закрываю глаза. За стенкой — тишина. Только скрип кресла-качалки: Яр, кажется, проснулся и теперь качается, не в силах уснуть. Мерный скрип — скрип-скрип — успокаивает, как колыбельная.

Думаю о том, что сказала Марфа. «Третий путь — полюбить так, чтобы любовь стала сильнее магии Купалы». Та девушка сгорела. Но я — не она. Я — другая. У меня есть подруги, есть Кощей, есть работа, есть эта квартира с печной вытяжкой. И есть он. Демон, который научился готовить по ютубу и поджигает галстуки, когда меня обижают. Который смотрит на меня так, будто я — чудо. Который сказал «я хочу, чтобы ты жила», даже если сам умрёт.

Может, стоит рискнуть? Не ради него. Ради себя. Ради того, чтобы узнать, каково это — быть не холодной, не правильной, не «сильной и независимой», а просто живой. Жаркой. Влюблённой.