Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 18

— Какой договор?

— Стать Огненным Змеем. Исполнять желания женщин, которые призовут его в купальскую ночь. Каждая такая связь высасывает из него жизнь — не физическую, а душу. Он отдаёт часть себя каждой, кто его призывает. А он не может отказаться — это его проклятие. За пятьсот лет он почти высох. Ещё немного — и станет пеплом. Буквально.

Марфа замолкает, поправляет косынку. Потом продолжает, глядя куда-то в угол:

— Были и другие женщины до тебя. Многие. Одни хотели денег, другие — мести, третьи — просто страсти на одну ночь. Яр исполнял, а сам таял. Как свеча. Ни одна не полюбила его по-настоящему. Он для них был игрушкой, диковинкой. А он ждал. Верил, что придёт та, которая посмотрит на него не как на демона, а как на человека.

— И что будет, если я просто пережду семь ночей? Если не полюблю?

Марфа смотрит на меня поверх очков. Взгляд тяжёлый, почти физически давит на грудь.

— Тогда он умрёт. А ты забудешь всё — и его, и магию, и эти дни. Ожог останется. Как дыра в душе. Ты не будешь помнить, откуда она, но будешь чувствовать пустоту. Всю жизнь. Каждый день.

— А если полюблю?

— Если полюбишь искренне, без принуждения, не из жалости, Купала снимет проклятие. Яр станет человеком. Но за это ты заплатишь: бог заберёт у тебя способность любить вообще. Алекситимия называется по-научному. Не будешь чувствовать ни радости, ни привязанности, ни страсти. Только холод. Вечный, как в Нави.

— И это всё? Два варианта? Оба — смерть?

— Есть третий путь, — Марфа пододвигает ко мне кружку с квасом, на дне плавают крошки хлеба. — Полюби его так, чтобы твоя любовь стала сильнее магии Купалы. Такое было однажды — одна девушка смогла. Звали её Ульяна. Она была травницей, жила в лесу, не боялась нечисти. Она полюбила Огненного Змея до того, как он стал проклятым. Он тогда ещё был человеком. Купала разгневался и сжёг её в костре. Буквально. Девушка сгорела, но её любовь оказалась сильнее — Змей выжил. Правда, потом повесился с тоски. Так что хэппи-энда не вышло.

Молчу. Перевариваю. Пирог застревает в горле, приходится запить квасом. Марфа смотрит на меня и, кажется, читает мысли.

— Ты боишься, — говорит она. — И правильно. Страх — это умно. Но если ты не рискнёшь, он умрёт. А ты останешься с дырой в душе. И будешь ходить по земле, не понимая, чего тебе не хватает. Может, мужа, может, ребёнка, может, просто тепла. А не хватать будет его.

— Почему вы мне это рассказываете? Почему не сказали раньше?

— А ты бы пришла? Ты бы поверила? — Марфа вздыхает, снимает очки, протирает их краем халата. — Я ждала. Смотрела, как он мучается. Ты — последняя надежда. За пятьсот лет никто не смог его полюбить по-настоящему. Женщины хотели страсти, хотели исполнения желаний, но не любви. А он устал. Он почти сдался. А тут — ты. Упрямая, злая, красивая. И он тебя выбрал. Не случайно ты его призвала — он сам пришёл на твой зов. Ближе всех был.

— То есть он... он хотел, чтобы я его призвала?

— Он хотел встретить ту, которая сможет. Или которая даст ему умереть спокойно. Оба варианта для него лучше, чем вечное горение. Понимаешь, Алиса, он не живёт уже пятьсот лет. Он существует. Как угли, которые тлеют, но не горят. А ты — как ветер. Можешь раздуть пламя. Или затушить навсегда.

Выхожу от Марфы Васильевны в половине восьмого. Голова идёт кругом, мысли путаются. В руках — пучок заговорённой полыни («от сглазу, пригодится») и банка малинового варенья («ты худая, ешь»). Поднимаюсь на свой этаж, перешагивая через кошку соседки с третьего — та вечно спит на лестнице. Открываю дверь, слышу запах горелого. На пороге стоит Яр. В фартуке. С поварёшкой.

В начале девятого вечера захожу на кухню. В прихожей пахнет... не то чтобы ужасно, но специфично. Гарью, уксусом и ещё чем-то сладким, будто сожгли карамель.

— Яр? — зову осторожно, скидывая кроссовки.

— Я на кухне! — отвечает он бодро, даже с гордостью.

Захожу и вижу. На плите — сковорода, в ней что-то чёрное, неузнаваемое, с хрустящей корочкой непонятного происхождения. Рядом — кастрюля, из которой валит пар с едким запахом уксуса. Третья ёмкость — глубокая миска — содержит салат: огурцы нарезаны кусками размером с теннисный мяч, помидоры раздавлены, а вместо масла — что-то похожее на майонез, но с комками, как испорченный йогурт. Яр стоит в моём фартуке (с надписью «Люблю котиков», Кощей, кстати, сидит на холодильнике и смотрит на это с ужасом), лицо в муке, на лбу — полоска сажи. Он пытается помешивать ложкой то, что когда-то было, видимо, картошкой.

— Я научился готовить по ютубу, — гордо заявляет он. — Сделал ужин. Картошка с грибами и салат.

— Это? — показываю на чёрную массу на сковороде.

— Картошка подгорела. Немного. Но внутри она мягкая, я проверял. А салат хороший, только огурцы крупноваты.

— Яр, это не салат. Это овощное побоище. И картошка — это не картошка, это уголь для шашлыка.

Обиженно хмурится, но глаза смеются.

— Ты не пробовала, а критикуешь. В моё время женщины радовались, когда мужчины готовили. Даже если это была похлёбка из кореньев.

— В твоё время женщины сами готовили похлёбку из кореньев, потому что мужчины были на войне.

— Я был на войне. И я готовил. Раз в десять лет.

— Это заметно.

Беру ложку, зажмуриваюсь и пробую картошку. Она горькая, пересоленная и отдаёт дымом. Салат — отдельная песня: огурцы хрустят, но не сочетаются с комковатым майонезом. Стараюсь не выплюнуть. Проглатываю с усилием.

— Вкусно? — спрашивает Яр с надеждой.

— Это не еда, — говорю честно. — Это яд. Ты решил меня убить раньше срока? Зачем тебя ждать семь ночей, если можно умереть от отравления на второй?

Яр вздыхает, снимает фартук, комкает его и бросает на стул.

— Я старался, — бормочет он.

— Я вижу. Но давай в следующий раз ты будешь стараться в пределах разумного. Закажем пиццу.

— Что такое пицца?

— Сейчас узнаешь.

Заказываю пиццу через приложение. Пока ждём, Яр убирает кухню — моет сковороду, вытирает стол, выкидывает салат. Делает это аккуратно, даже трогательно. Видно,