Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен Страница 11

не давая этой прародине потеряться во множественном. Тем, кого удивляет то, что Шитао придает первой черте такую силу откровения или воплощения (если использовать привычные для нас термины), а то и наделяет ее функцией посредничества абсолюту, я напомню, сколь странные фантазии служат опорой нашей собственной мысли, когда она берется за осмысление Первоначала. А теперь представим себе духовный мир, не одержимый ни Богом, ни Демиургом, – мир Китая, который не мыслил себя на каркасе великой космогонии и не присягал непреложной легенде о Творении: занять место подобных, более или менее сказочных, инсценировок выпало в нем этой первой – единой – черте, проведенной кистью. Он даже отказывается от этих инсценировок, развенчивает их, сводит к «самому простому»: достаточно одной черты. Она является достаточным, эмблематическим – без тени занимательности и драматизма – изображением того, что составляет «тайну», но абсолютно естественную тайну, всякого свершения.

Вот к чему подступает трактат Шитао. Первая черта, еще не обретающая различий и потому единая, то есть одновременно единственная и высказывающая «одно», есть «основоположение всего, что есть», «корень всех явлений-изображений» (Шитао, гл. 1). Ибо, как бы впоследствии ни плодились формы и вещи, как бы ни представлял художник «потрясающее многообразие пейзажей или фигур», «особый характер животных или растений», «углы и пропорции водных поверхностей и зданий», если ему при этом не удается глубоко проникнуть в связи между вещами, развернуть в полной мере их взаимное расположение, то дело в том, что он еще не постиг «безмерную меру» единой черты кисти. Эта черта – первый шаг и вместе с тем конечный итог всякого обучения; эта черта «заключает в себе все существа» и обладает поэтому «властью» их «широчайшего» развертывания (Шитао, гл. 4); она руководит бесконечной дифференциацией существ и она же «полностью вбирает» в себя «то, что за пределами самой обширной дали» (Шитао, гл. 1). Трудно выразить яснее ее призвание к абсолюту: каким бы ни было «несчетное число мазков», когда-либо нанесенных на шелк, нет среди них такого, «который бы не начинался» с этой первой черты, и нет такого, «который бы не завершался» в ней. Первая черта есть альфа и омега живописи.

Однако обычно люди «не отдают себе в этом отчета», признает Шитао в первых строках своего трактата. Ибо это «действие» «проявляется на уровне духа», но остается «потаенным» в человеческих поступках (Шитао, гл. 1). Более того, эта обычная имманентность – имманентность обычного: простая черта, проведенная кистью, – без труда, как не устают предупреждать нас китайские тексты, уклоняется от сознания и чаще всего остается незаметной. Так, люди отдаляют от себя это Единое и поклоняются ему на расстоянии, в рамках величественной религиозной инсценировки или философского культа первозданного (и неизменно ускользающего) понятия. Между тем полнота Единого, непрестанно влекущая к себе дух, целиком и беспримесно, говорит нам Шитао, реализуется и совершается в этом первом начертании, в начертании простой черты. Нет нужды ни в каком мифологическом фантазировании или метафизическом утверждении: полнота Единого целиком реализуется в этой первой или последней черте, которую я провожу, при условии, что я сам обнимаю всё то, что она обнимает в себе. Побуждая возникнуть первую форму, еще не обретшую различий, и вбирая все формы в свое обезличенное начертание, она служит проявителем дао. И тем самым ей удается высказать абсолют, каким бы именем его ни называли, – абсолют, о котором все, всюду и всегда знают, что он неизъясним.

III. Смутное-тусклое-неотчетливое

1

Должен признаться, что я ввязался в довольно странную авантюру. Насколько она вообще, на самом деле, представима? Ведь с ее помощью я пытаюсь ни больше ни меньше как разрушить то самое, на основе чего выстроился, и столь прочно, европейский язык (навязывающий сегодня свои категории остальному миру); развернуть и расторгнуть оппозицию присутствия и отсутствия, или жизни и смерти, или, наконец, еще одну, идущую с первыми двумя рука об руку и их подкрепляющую, – субъекта и объекта[21]. К этому ведет и даосская мысль, говоря нам своими уклончивыми формулировками о растворении дао, и живопись Дун Юаня, погружая вершины в туман, пряча и вновь показывая дороги, скрывая и выявляя верхушки деревьев. Существование, экзистенция, как говорит само это слово, есть происхождение и возникновение (ex-sistere); действительно, оно есть выход из безразличных недр: некая индивидуация обретает форму, некие черты актуализируются, некая жизнь обретает свойства. Когда волнения-настроения реактивно восходят и распространяются по миру и в глубине души (один и тот же знак цина), их конфигурации вступают в непрерывную вибрацию; внутри этой энергии процеживается и вместе с тем концентрируется (понятие цзинь-шэньb) дух: появляется мысль. А параллельно идет погружение в «смерть» и возвращение внутрь скрытого: формы размываются, черты расплываются, жизнь распадается, замолкает и трансформируется. Драмы в этом нет. Смерть есть растворение. Китайский художник рисует не какой-то частный вид, а целый пейзаж, одновременно возникающий-пропадающий, появляющийся-исчезающий, чтобы отторгнуть зрителя от тесной оболочки я-субъекта, приобретающего некую отдельную от состоятельности объектов судьбу; тем самым он побуждает зрителя вернуть свое индивидуальное существование внутрь непрерывного потока великого процесса мира, осмыслить свое существование в его феноменальности как лишь неопределенную часть, долю существования. Так говорят: зачерпнуть в море [сколько-то] воды, подсмотреть между крыш [сколько-то] неба. Тут и там, под утесом, в какой-то момент образующим сцену, видны фигурки, несущие хворост, ведущие под уздцы ослика; другие – вон там, у самой воды, – тянут сеть, но ни те ни другие почти не выделяются на поверхности свитка, по крайней мере не приковывают внимание: они тоже смешиваются с пейзажем, в-мешаны в пейзаж.

Эта уклончивость, расторгающая оппозицию присутствия/отсутствия и служащая единственной характеристикой дао, обозначается в качестве таковой уже в самом начале «Дао дэ цзин» (§ 4): дао «лишено» отличительных примет, но из него непрерывно проистекает сколько-то действия, происходит сколько-то реальности, так, однако, что ни насыщения, ни опустения никогда не наступает с. Как таковое оно есть бездонные недра, откуда всё возникает или кажется возникающим:

Бездонное! Будто предок всех существ.

Эти недра открываются восприятию не иначе как скрадывая или поглощая то, что выступает-вырисовывается-привлекает. Эти термины сходятся, как другими словами говорит Лао-цзы:

Затупить заостренные края,

Размотать спутанные клубки,

Выровнять свечения,

Объединить останки.

Говоря каждый раз о возвращении в безразличное, эти равнозначные и даже почти совпадающие выражения ведут к осмыслению существования дао в самой смутной форме, в режиме некоего «как будто», неопределенности, а не утвердительного присутствия-сущности:

Погруженное!