Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова Страница 10

— Алина?

Олег замечает, что со мной что-то не так, но вряд ли понимает, что именно. Я улыбаюсь, киваю, говорю что-то, но слова выходят механическими, потому что внутри внезапно образовалась пустота. Черная дыра — гулкая, бесконечная — в неё летит хрупкое равновесие, которое я старательно создавала весь этот год. Единственная мысль, которая не дает окончательно сойти с ума: «нельзя запороть переговоры». Я выдерживаю еще несколько минут. Потом извиняюсь и выхожу. Спрашиваю на баре:

— Что есть покрепче?

— Виски? Бренди? — пытается угадать моё состояние бармен, и разглядев бездну отчаяния в моем взгляде с пониманием предлагает: — Чешский семидесятиградусный абсент?

Зеленая фея, провожавшая в безумие художников и поэтов парижской богемы — то что нужно. Хочется выключить мысли, стереть их из головы, вместе с памятью и непрошенными чувствами к человеку, который их не заслуживал.

— Абсент подойдет, — сообщаю я бармену, а заметив, что он достает бокал, сама забираю со стойки бутылку с изумрудно-зеленой жидкостью. — Запишите на мой счет.

Туалетная комната, к счастью, пуста. Она встречает меня зеркалами и приглушенным светом. Не узнаю в отражении женщину в дорогом платье, с идеальной укладкой, пустыми глазами и бутылкой в руках. Делаю глоток прямо из горлышка и абсент растекается теплом по пищеводу. Не заполняет пустоту, а прожигает внутри новые черные дыры. Еще глоток. Еще.Полынная горечь, смешанная с анисом и фенхелем, должна подарить забвение.

— Хочу всё забыть, — шепчу я, снова уставившись на злополучное фото. Спину в открытом вырезе холодит откос подоконника. — Вытравить из памяти его голос, руки, обещания. То, как он смотрел на меня. Как обещал больше никогда меня не отталкивать и солгал.

Еще глоток. Заставить себя злиться на Семенова не получается, поэтому я злюсь на себя — за глупость и наивность. Они были мне несвойственны, но стали неожиданным наследством от Ри.

Оскар Уайльд писал, что абсент меняет реальность. После первого бокала видишь желаемое, после второго — искаженное, а после третьего — истинное — его он считал самым страшным. Это опасное, но поэтичное откровение, обнажает суть вещей, открывая ужасающую правду. И моя правда в том, что Семенов мне не позвонит. Не вернется. Он променял меня на другую — более удобную, понятную и безопасную. Пришло время попрощаться с иллюзиями.

Олег возникает в дверном проеме, когда бутылка опустошена больше, чем наполовину, а зеленая фея вместо забвения принесла лишь туман в голове и пелену слёз в глазах. Фомин смотрит на меня, на абсент, и понятливо хмыкает. План «не запороть переговоры» с треском провален, но он не злится.

— Что случилось?

Ответить не получается. Губы не слушаются, и вместо слов из горла вырывается всхлип. Слезы обжигают щеки, и я не могу их остановить. И не хочу.

Олег подходит ближе, забирает бутылку из дрожащих пальцев, ставит на раковину, а сам возвращается ко мне и встает напротив, оставив между нами дистанцию меньше шага.

— Никогда не видел тебя такой, — тихо говорит он. — Ты же не умела плакать.

Я поднимаю глаза и лицо Олега расплывается, словно нарисовано акварелью. От его слов мне еще больнее. Фомин прав. Я не плакала даже на похоронах Ри, но Костя меня научил. Это воспоминание могло бы быть приятным, но теперь все воспоминания о Семенове только ранят.

Олег притягивает меня к себе, позволив уткнуться носом в его плечо. Слезы пропитывают ткань пахнущего мятой пиджака.

— Тише, — Фомин гладит меня по спине, и его голос звучит непривычно мягко. — Всё будет хорошо.

Я поднимаю голову, чтобы сказать, что хорошо не будет, но он не дает. Его губы находят мои. В этом поцелуе нет страсти или желания. Это попытка утешить. Или утешиться самому.

Не отталкиваю его. Потому что слишком устала. Потому что слишком больно. Потому что на секунду мне кажется, что если закрыть глаза, можно представить на его месте совсем другого мужчину. Олег, закрыв глаза, тоже, скорее всего представляет, что целует не меня.

Мы оба понимаем, но сейчас на это плевать.

Глава 4

Разбитое зеркало

ANXIETY — Tony Ann

Прядь голубых волос, наматываемая, словно пружинка, на указательный палец — привычное, родное движение, от которого внутри всё сжимается в тугой узел. Я чувствую дыхание Семенова у своего виска, слышу, как ровно бьется сердце. За окном шумит ветер, а по потолку пляшут разноцветные блики гирлянды.

— Я не отпущу тебя. — Голос Кости так близко. Если протянуть руку, можно его лица, но мышцы сковала тяжелая полудрема и пошевелиться не получается. — Никогда. Слышишь?

Хочу ответить, но не могу. Язык не слушается, тело не подчиняется, и я только чувствую, как его пальцы скользят по волосам, путают их, заставляя меня дышать чаще.

— Я буду рядом, — горячо шепчет он. — Сейчас и всегда.

Лицо Семенова расплывается, и я тянусь к нему — пытаюсь удержать. Пальцы проходят сквозь воздух, а я падаю в густую и вязкую в черноту. Просыпаюсь с резким всхлипом, словно действительно только что рухнула на скользкие шелковые простыни с огромной высоты. В спальне Семенова простыни другие — хлопковые, прохладные и хрустящие. Они умопомрачительно пахли осенью. Эти — пахнут мятой.

Комната залита серым светом. Шторы не задернуты, и утро врывается в комнату без спроса, безжалостно высвечивает каждую деталь. Чужую кровать. Чужой потолок. Чужую руку на моей талии.

Бли-и-и-ин. Черт бы побрал зеленую фею. Лучше бы я как Ван Гог себе ухо отрезала, чем в очередной раз переспала с Фоминым. Знала ведь, что алкоголь не решает проблемы, а только усугубляет, но чтобы настолько? Память заботливо укрыла туманом часть вчерашнего вечера, оставив лишь абсент, слезы и поцелуй в туалете ресторана. А потом — пустота. Но я не уверена, что хочу вспоминать то, что забыла.

Олег спит на животе и по безмятежному выражению лица, не похоже, чтобы его мучили угрызения совести. Осторожно, чтобы не разбудить, отодвигаю его руку и сажусь. Одежда разбросана на полу, тело ноет, в висках пульсирует, и от каждого движения тошнота подкатывает к горлу.

Ещё и Ри смотрит со снимка