Ты станешь моей - Кейт Морф Страница 4

О, блин! Ну, зачем я это сказала?

— О, как, — произносит он глухо.

Квартира нас встречает теплым светом. Из кухни доносится аромат мяты и мяса — мамины фирменные чаи и ее бульон, от которого пахнет уютом и заботой.

— Вы поздно, — мама появляется в дверях кухни, вытирая руки о полотенце. Ее лицо светится усталой добротой. — Все хорошо?

— Все хорошо, — быстро говорю я, скидывая балетки, папа кивает.

Проходя мимо мамы, смазано целую ее в щеку.

— Ужинать будете?

— Я потом, мам, — бросаю на ходу. — Я в комнату.

Она смотрит на меня с легким беспокойством, но не спрашивает. Она умеет чувствовать, когда мне нужно пространство.

Я захлопываю дверь в свою комнату и выдыхаю.

Где-то в животе все еще тянет от напряжения, от несостоявшегося поцелуя, от взгляда папы, от того, что я снова что-то не сказала, а что-то сказала зря.

И все-таки...

Я улыбаюсь.

Потому что дыхание Игоря было так близко.

Потому что он посмотрел на меня так, как никто еще не смотрел.

Я расслабленно падаю на кровать, зарываюсь лицом в подушку и улыбаюсь.

Каким бы суровым не был папа, он не сможет контролировать мои чувства.

Никто не сможет.

Перекатываюсь на спину, раскидываю руки в стороны. Смотрю в потолок, который в полумраке кажется выше, чем обычно.

У меня тишина в голове, но только до тех пор, пока одна мысль не всплывает, будто из глубины.

Тот парень с боев без правил. Черный, как ночь. Поцелованный тьмой.

«Псих» — сказал тогда Игорь. И, может, он прав. Кто в здравом уме выйдет против «Костолома» — этой машины для убийств?

Я встаю с кровати, нарезаю круги по комнате.

Нет, в нем не было сумасшествия. Скорее — обреченность.

Холодная, как лед. Он не шел драться. Он шел умирать.

Так я почувствовала тогда. В тот миг, когда его глаза встретились с моими.

Я вздрагиваю, словно снова оказалась там.

Когда парень отключился, началась паника, Игорь схватил меня за руку и потянул к выходу.

«Пойдем, тебе не надо на это смотреть».

Я тогда не сопротивлялась. Наверное, потому что сама боялась, что он — уже труп. И с тех пор я не могу выбросить его из головы.

Я не знаю, живой он или нет. И почему вообще думаю об этом — я тоже не знаю.

Останавливаюсь напротив шкафа, взгляд поднимается наверх.

И будто кто-то тихо шепчет внутри:

«Посмотри».

Пододвигаю стул к шкафу, взбираюсь на него. Протягиваю руку на самую верхнюю полку. Пальцы находят пыльный угол коробки из-под обуви.

Черная. Старая. С потрепанными углами.

Моя тайная шкатулка.

Но вдруг раздается стук в дверь, и я чуть не валюсь со стула.

ГЛАВА 5

Аня

Сердце выскакивает из груди, когда стук повторяется.

Блин! Это папа!

Только он в нашей небольшой семье не входит ко мне в комнату без разрешения.

Быстро и даже не глядя, заталкиваю коробку обратно, захлопываю дверцу и спрыгиваю со стула. Босые стопы глухо шлепаются о пол.

— Минутку! — кричу, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Я взволнованно поправляю волосы, платье и усаживаюсь на край кровати. Скрещиваю ноги, как будто, так и сидела тут: лениво и рассеянно.

— Входи, пап.

Дверь приоткрывается, и входит папа. Он уже не в форме, на нем простая футболка и домашние штаны, но собранность и военная выправка никуда не исчезли.

Только я замечаю эту разницу, сейчас он просто мой папа. Не полковник. Не гроза военного подразделения. Просто мужчина, который смотрит на дочь с теплом и чуть улыбается уголком губ.

Он спокойно подходит к кровати и садится рядом со мной. Матрас немного пружинит под его тяжестью, и я невольно отодвигаюсь, чтобы ему было удобно.

— Все хорошо? — спрашивает он усталым тоном.

— Угу. Все нормально.

Папа лезет в карман своих штанов и достает что-то небольшое и продольное, кладет мне «это» на колени.

Я тяжело вздыхаю и за малым удерживаюсь, чтобы не цокнуть.

Перцовый баллончик.

— Па-а-а-ап, — тяну я с жалобной улыбкой. — Ты серьезно?

— Серьезно, — чеканит он. — Всегда носи его с собой.

— Зачем?

Он смотрит прямо на меня.

— Потому что город — не сказка, Ань.

— Я уже не маленькая, — тихо говорю я.

— Знаю, — он чуть хмурится, потом проводит ладонью по своему лицу. — Именно поэтому и страшнее.

Папа смотрит на меня долго, потом отводит взгляд.

— Ты у меня одна, — произносит почти шепотом. — И я не могу все проконтролировать. Хоть и хочется.

Он не из тех, кто будет душить опекой, но если что-то случится, мой папа первым встанет между мной и бедой. Я это знаю.

Я беру баллончик, верчу его в руках.

— Ладно, буду носить. Только я и пользоваться им не умею.

— Тут все просто. Здесь есть инструкция по применению. Но запомни одно: распылять на расстоянии вытянутой руки.

Папа демонстративно показывает как.

— И не балуйся с ним. Используй только по назначению. Например, если кто-то полезет к тебе… с поцелуем.

— Пап! — я вскидываю голову, а он улыбается, как будто специально подловил меня.

Мои щеки начинают пылать.

— Все, все, — он поднимает руки, сдается. — Больше не буду. Просто будь осторожна, хорошо?

— Обещаю, — киваю я.

Папа встает, ласково и быстро поглаживает меня по голове.

— Спокойной ночи, Анна.

— И тебе, пап.

Когда он уходит и закрывает дверь, я еще несколько секунд держу в руках перцовый баллончик. Потом кладу его в рюкзак, прямо в передний карман. Там, где кошелек и ключи. Потому что знаю, если он просит, значит, все не просто так.

Параллельно я слушаю, как папа уходит по коридору, тихо и по-военному. Щелкает выключатель в кухне, мама, наверное, накрывает ему ужин. У них слаженный тыл.

А я медленно поднимаюсь, и снова пододвигаю стул к шкафу. Забираюсь, тянусь. Коробка снова в моих руках. Черная и немного пыльная.

Девичьи секретики.

Я осторожно опускаюсь на пол, сажусь, подогнув ноги под себя. Открываю крышку.

В нос ударяет запах, немного пыли, немного прошлого.

Сверху — заколки, какие-то совсем детские. Резинка с плюшевым медвежонком.

Зачем я это храню?

Кусочек засохшей розы, перевязанной ниткой. Жетон из фотокабинки. Сломанный браслет из бисера, который мне подарили в лагере, квиток от билета.

Я улыбаюсь. Перебираю каждую вещицу с нежностью и трепетными воспоминаниями.

Ничего из этого не имеет смысла, но имеет вкус. Вкус чего-то... потерянного.

Я копаю глубже.

На дне лежит фотография. Цвет слегка выцвел. Лица чуть размыты.

На