100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак Страница 7

Жизнь так устроена. Все, задуманное хорошо, испортить можно. Не развиваясь, оно деградирует. Превращается в то, куда попасть нежелательно. Быть там нехорошо. Ощущать унизительно. Сложно. Идти не хочется. И так всё. Может, это только у нас? Не знаю. Не пробовал. Возможно. Медицина, врачи Артека здесь ни при чем. Это касается всего. Лагерь, даже самый лучший, в тюрьму превратить можно. Верный признак – если все знают, как надо. Есть всё. Исключительность положения. Великое прошлое. И больше не нужно делать ничего. Вокруг враги. А там уже нехорошо. Быть сложно. Найти в себе то, что измениться обязано, должно. Критиковать себя лучше, чем чувствовать обязательное унижение потом. Это важно, нужно, можно.

Лагерное

Слово «лагерь» не самое благозвучное в русском языке. Возможность любому там оказаться в советское время добавила ему негатива. Лагерная жизнь, лагеря, да и начальник лагеря, – это скорее что-то из Солженицына и Шаламова. За этим восприятием сложно разглядеть радость, желание там быть, стремление попасть. Правда, говоря о своей новой тогда работе, я как-то осекался и старался использовать имя собственное, чтобы не казаться ностальгирующим о своем «тюремном прошлом». Когда же называл лагерь лагерем, замечал, как удивляются мои собеседники. Люди, слушающие меня на совещании или конференции. «Да, – думали они, – дошел».

Тем временем в детских лагерях было шумно и весело. Мы справлялись с задачей приема детей. Не все было гладко. Особенно когда месяцами не платили зарплату. Но Артек – это машина в хорошем смысле слова. И ее инерции хватает надолго. Большинство бы позавидовало и этому качеству результата. Его с лихвой хватило прожить то лето. В проблемах не застрять. В пучине изменений не утонуть. Всем было непросто. Тем, кто был там давно, недавно, кто только что приехал. Много неоднозначного. Но море, солнце, горы и дети – элементы идеального мира, который лагерем не назвать, язык не получается повернуть. Тогда он был в основном коммерческим. Продавал в «рай» билеты. В него приезжали те, кто мог себе позволить там отдохнуть. Родители, вспоминающие или желающие туда попасть в детстве, тешили этим свое эго. Потом рассказывая всем: «Мой, он в Артеке. Смотрите, какой я. Смог жизнь под себя прогнуть».

А что об этом думали, что чувствовали дети? Разное. Заслуженное попадание в Артек – это признание. Его ждут, к нему стремятся. Те же, кто был там не по своей воле, не ощущали этого. Страсти не было. Артек для них – очередное развлечение. Я понял это лишь потом, когда удалось что-то поменять, восстановить. Сделать как себе. К лучшему это самый верный путь. Были те, кто лагерь ощущал как заключение. Жаловался мне один на площади Дворцовой[5] вечером. Рассказал, что плохо вел себя. Родители намеренно не пустили в Ниццу. Срок отбыть в лагере заставили. «Вот я мучаюсь теперь. Жду, когда же смена кончится, и я во Францию вернусь». Кто был там, знает, как там. Как волнами захватывают ощущения. Получается то, что никогда не думал даже пробовать, в одно мгновение. Радость искренняя, слезы от эмоций. Все вокруг менее значимо. Важны внутренние ощущения. От того, что делают все, что по-настоящему хотят. В мире все с другими и с собой живут. Не без исключений. Настоящее неидеально. Но тогда я ощущал к этому общее стремление. Дети чувствовали. Множили добро. Оставляли там: с собой все не увезешь. Счастье в узелок не завернуть. Лагерь – временное явление. Во всех смыслах. В жизни каждого случается такое, что забыть не можешь. Лагерь он, но многим хочется его хотя бы в памяти вернуть.

Уют

Само слово «учреждение» немного отдает духом казенщины. Государственное – не свое. Общее. Часто не вызывает должного внимания. Отношения как к своему. А потому легкий беспорядок и недоделанность, попустительство и неаккуратность сопровождают его территорию, здания, помещения. Или наоборот – как казарма, военная часть. Отдает упорядоченной пустотой. Часто как и головы и сердца тех, кто в нем работает. Если теперь представить учреждение, размером превышающее маленькую страну – княжество Монако, например, меньше Артека на десять гектаров, то можно себе предположить, что все «не свое» приумножается там многократно и превращает красивейшее место Крымского полуострова в место ссылки детей. Лагерь.

Или нет. Если попробовать представить, что это твое. Что другого не дано и жизнь твоя здесь надолго, если не навсегда. Как у многих тогда. Да, возможностей нет. Но они старались. В рубке костровой, в спортивном зале. В номере «Олимпийского», в раздевалке бассейна обживались. Нельзя было не заметить отношения и старания. Время, страна возможностей добавили. То, что смогли, узнаваемым оставили. Советские мозаики, расположение. Архитектуру. Легкую, воздушную. Раньше прозрачную. Ныне стеклянную. Благоустроили неизлишне. Природу сохранили, всю оставили. Обжили. Как свое. До мелочей. Соглашательств не было. Все до последнего упирались. Знали, что надолго мы. И всё, что вместе с нами, должно быть нашим. Государственное и личное не разделялось. Каждый ощущал все как свое.

В новом месте так бы не получилось. Есть что-то кроме метров светлых, стекол прозрачных. Хрома поручней блестящего. Ярких красок. Он такой неброский на самом деле. О себе сам говорящий. Жилой. Со времен курорта Суук-Су – изящный. Для людей построенный парк Гартвиса-Виннера, не для галки озелененный. Шаляпиным мыс выбранный – для замка. Чеховым за скалами бухта облюбованная. Возможно, Пушкиным Лукоморье описанное: дуб, цепь и кот на нем, с прохожим говорящий. Пером Коровина многократно нарисованный. Гагарина встречавший. Как дом свой собственный – уютный, стариной наполненный и за век ее, как всё вокруг, не растерявший. Запечатлевший это не в выставке и фотографиях, а в самом себе. Там каждый метр говорящий.

Нельзя, можно

Тот Артек, где мы очутились, – место жизни, которое описать сложно. Можно сказать многое, но ничего не передать. В нем было всего навалом сразу: столетняя история, традиции. Часть мы воссоздали. Оживили. Были люди. В основном те, кто не пожелал или не смог уехать. Те, кто хотел от жизни спрятаться, убежать, – и такие были. Мы и представить себе не могли, что у многих нет кроме лагеря ничего. Приехав сюда еще вожатыми, взрослели, влюблялись, женились. Всё здесь. Детей рожали. Метры общежитий делили. Пристраивали, надстраивали. Так, как везде. Считали, что можно. День ото дня стирали границы между работой и жизнью. Незаметно делая то, что нельзя, – можно.

В бытность мою начальником тверского образования меня один раз и навсегда научили. Показали, объяснили.