Займись ничем: система долгосрочной продуктивности - Джозеф Джебелли Страница 3

Тем не менее совсем скоро ученые осознали значение его открытий. В 1929 году немецкий психиатр Ханс Бергер доказал, что мозг постоянно занят, даже когда человек отдыхает. Он прикреплял набор датчиков на кожу головы и регистрировал активность мозга. Так Бергер изобрел метод, который до сих пор используют в науке и медицине: электроэнцефалограмму (ЭЭГ). Бергер обнаружил, что активность человеческого мозга, измеряемая электрическими сигналами, не уменьшалась, когда человек прекращал выполнять задачу. Неврологи того времени сочли это невозможным, поэтому к выводам Бергера, как и к теории Пуанкаре, отнеслись скептически.

Однако к 1950-м годам исследователи поняли, что игнорировать новые открытия больше невозможно. Американский нейробиолог Луи Соколофф обнаружил, что метаболизм мозга (химические реакции, которые обеспечивают нас энергией) остается неизменным, когда человек переходит от режима отдыха к решению математических задач, — другими словами, в режиме отдыха мозг тоже активен. Затем в 1970-е шведский нейробиолог Дэвид Ингвар сделал шокирующее открытие, которое мы до сих пор пытаемся понять. Он показал, что кровоток в лобной доле, отвечающей за высшую мыслительную деятельность, в том числе интеллект, память и внимание, максимален не во время работы, а во время отдыха. Это противоречило не только существовавшим на тот момент научным представлениям, но и элементарному здравому смыслу. Как может ничегонеделание требовать больше энергии, чем деятельность?

Я заинтересовался сетью оперативного покоя во время учебы в аспирантуре Университетского колледжа Лондона. Мы с коллегами организовали дискуссионный клуб и раз в неделю два часа отважно и оживленно критиковали какой-нибудь научный труд. Это было священное для нас времяпрепровождение, в ходе которого мы раз за разом убеждались в незыблемости науки: если нам не удавалось найти изъян в проанализированных данных, мы делали вывод, что перед нами хороший научный труд.

На одной такой встрече мой научный руководитель показала нам исследование по нейровизуализации. В нем использовалась фМРТ (функциональная магнитно-резонансная томография) для изучения активности мозга при решении задач (выполнении теста на словесную память) и в состоянии покоя. Как и во всех исследованиях с использованием нейровизуализации, во время решения задач участки мозга испытуемых вспыхивали, как город ночью. Но была одна проблема. Сигналы в подобных исследованиях генерируются после вычитания фонового сигнала, иначе обнаружить специфическую активность мозга невозможно. Это не означает, что фМРТ-исследования не годятся в качестве научного метода, но точность многих из них оставляет желать лучшего. И именно «фоновый шум», в случае с мозгом включающий также сеть оперативного покоя, может быть ключом к пониманию глубочайших тайн разума.

Я помню, как заметил это и спросил, согласна ли научный руководитель с моим наблюдением. Если да, то как это влияет на фундаментальные представления о работе мозга? Поскольку дело происходило на встрече дискуссионного клуба, профессор переадресовала мне мой же вопрос: «А как, по-твоему, это характеризует наше фундаментальное понимание работы мозга?» Чувствуя, что научный руководитель меня испытывает, и немного нервничая, я ответил, что подобный метод изучения мозга проблематичен: ведь мы обращаем внимание только на участки, которые «вспыхивают». Это дает данные о том, что на поверхности, и даже позволяет сделать интересные наблюдения, но не позволяет достичь глубокого понимания механизмов работы мозга. Разрешение снимков с томографа составляет 1–2 мм. Это очень мало, ведь на участке площадью 1–2 мм сосредоточены сотни тысяч нейронов. Рассматривать такие снимки — все равно что, пролетая над городом, обращать внимание на освещенные районы и гадать, чем там занимаются люди и разговаривают ли они по телефону с жителями центральных районов. А вот что действительно интересно, так это то, чем занят мозг в состоянии покоя. Интересно изучить тот самый фоновый шум. Тогда мы гораздо лучше поймем работу мозга.

На мой ответ научный руководитель улыбнулась. Кажется, она была довольна моей смелостью: ведь наш дискуссионный клуб ставил целью развитие не только научных способностей, но и уверенности в себе. «Все это верно, — прокомментировала она. — Поскольку эти исследования трудно интерпретировать, они представляют собой лишь один из многих инструментов. И ты прав насчет фонового шума мозга: мы должны понять, что он означает».

Я запомнил эти слова и отчасти именно благодаря им решил погрузиться в изучение «фонового шума» и влияния праздных размышлений на рождение новых идей. Правда, тогда я еще не догадывался, к каким революционным изменениям в моей жизни это приведет.

Вернемся в 2009 год. Прошло десять лет с тех пор, как у отца случился нервный срыв и ему диагностировали тяжелую депрессию. Я вхожу в родительский дом в Бристоле; меня окутывает знакомый аромат персидских специй и лилий, которые мать всегда ставит в коридоре. Послеполуденное солнце светит в окно кухни, освещая фигуру отца. Он лежит на диване, свернувшись калачиком и подобрав ноги, как беззащитный ребенок. Он спит глубоко и слишком долго; гиперсомния дает временную передышку от депрессии, в которую он погружен большую часть дня.

Я тихо опускаю сумку и включаю чайник. Иногда единственное, что можно сделать, — заварить чай. Я сажусь за кухонный стол, потягиваю чай и наблюдаю за отцом. Тот приоткрывает глаза и тихо ворчит.

— Как ты, папа? — почти шепотом спрашиваю я.

— О, привет, Джозеф… Я в порядке, — хрипло и вяло отвечает он.

— Хочешь чаю?

— Давай.

Как черепаха, вылезающая из панциря, он потягивается и шаркает к столу, чтобы принять лекарства (антидепрессанты и нейролептики в низкой дозировке). Он двигается медленно, с усилием, будто его состояние физически на него давит. Мы говорим об Иране и родителях отца — вернее, говорю я. Отец кивает и слабо улыбается, его глаза подергиваются поволокой — ему сложно поддерживать даже такой простой разговор. Я вижу это и оставляю его под предлогом, что мне надо прибираться в доме. Отец снова засыпает.

Я брожу по знакомым комнатам и вспоминаю, каким отец был раньше. В молодости он был полон сил, на любой случай у него находилась идея или мнение. Рассуждая об Англии и Западе, он подмечал моменты, которые другие совершенно упускали из виду. Я помню наши поездки на машине, когда он включал персидскую музыку и подпевал на фарси, одной рукой сворачивая папиросу на колене. Помню празднование персидского Нового года, когда он танцевал по несколько часов кряду. Ему нравилось жить в Бристоле, и, возможно, все было бы хорошо, если бы он не сгорел на работе.

Прибравшись в доме, я возвращаюсь на кухню, сажусь напротив отца и читаю. Иногда посматриваю на него, вижу, как поднимается и опускается его грудь. Трудно поверить, что этот человек и мой отец, которым я в детстве так восхищался, — одно и то же лицо.