Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва Страница 38

Мемуары она так и не написала, зато нашла в российских архивах письма скрипача Пабло Сарасате и виолончелиста Пау Казальса, а также неизданные партитуры Висенте Мартина-и-Солера — «валенсианского Моцарта», — который переехал в Петербург по приглашению Екатерины II. После четырех лет переписки с Борисом Немцовым и местной администрацией Хосефина добилась, чтобы одной из улиц в Нижнем Новгороде было присвоено имя испанца Агустина де Бетанкура, архитектора Нижегородской ярмарки и московского Манежа.

Она первая изучила сотни тысяч личных дел, отыскав имена испанцев среди заключенных лагерей ГУЛАГа, от Донецка до Караганды. В одной из архивных папок она обнаружила тайный приказ Лаврентия Берии от 26 июня 1941 года, по которому экипажи пришвартованных в Одессе кораблей Испанской Республики были отправлены в Норильлаг, за Полярный круг. Там испанским морякам, ясно дело, самое место.

Тринадцатилетнюю Хосефину Итурриаран вывезли из Герники за несколько дней до той бомбардировки, которая дала имя шедевру Пикассо. В Бильбао, в очереди на корабль, отправлявшийся в сказочную страну — Советский Союз, — она стояла, прижав к груди любимую куклу и томик стихов испанского романтика Густаво Адольфо Беккера.

В 1937 году СССР принял 2895 испанских детей, эвакуированных из прифронтовых зон. Прибытие кораблей с испанцами в Ленинград было срежиссировано в духе пропаганды сталинской эпохи: пионеры, цветы, оркестры и транспаранты. «Детей войны» расселили в 16 интернатов, им преподавали испанские педагоги, стараясь воспитать юных республиканцев в «лучших традициях Испании и СССР», готовя надежную смену для политической элиты Испанской Республики, в победе которой до последнего старались не сомневаться.

В годы перестройки я часто заходила в Испанский центр на Кузнецком мосту — огромную квартиру на третьем этаже жилого дома, переданную «детям войны» советским правительством. Там пахло настоящим кофе, и пожилые «дети», неотличимые от персонажей из фильмов Луиса Берланги, играли в мус истрепанными картами. Их рассказы можно было слушать часами.

В память врезался неторопливый рассказ дона Мигеля, одного из «детей» (московского двойника звезды «Палача» Пепе Исберта): «Входим в интернат, столы с крахмальными скатертями. Черная икра, зефир. Мы, дети портовых грузчиков, такого отродясь не видали. Так и запомнил — черное и белое, икра и зефир. Наверное, другая еда тоже была, не помню. Все казалось чужим и невкусным. Дети плакали, есть не соглашались, русские воспитатели сбивались с ног. И вот кто-то решил посоветоваться с Петром Кончаловским, который жил на даче неподалеку. Он же бывал в Испании. Художник расспросил, откуда дети, и посоветовал приготовить треску и фасоль — самую простую еду испанской бедноты. И вот в коридоре интерната раздается крик, оглашающий меню: „Bacalao, tabas“. И стук сотен ног, нарастающий как морской прибой. Наконец-то наелись, пища богов — треска и фасоль».

Сначала детей Республики воспитывали как маленьких барчуков. Но когда выяснилось, что весной они вставляли в сандалии палочки с парусом и отправляли в плаванье по реке — выдадут же новую обувь, если потерял, — срочно было принято решение крепить дисциплину, наладить дежурство по кухне, обучать их рабочим профессиям и прекратить «буржуазное баловство». Профподготовка спасла многих детей, когда новая война догнала испанских беженцев. В эвакуации в Средней Азии выжить было непросто, а многие из «старших» ушли на фронт, защищать свою вторую родину. Когда в 1947 году отмечали десятилетие приезда в СССР, более 40 процентов «детей войны» значились в списках погибших.

Хосефина Итурриаран выросла в одесском интернате, училась пению и в июне 1941 года была зачислена в Московскую консерваторию. Вместо сцены ее ждали три месяца поездов и голодного кошмара эвакуации. Сопровождать в Душанбе группу испанских детей поручили одноногому солдату-республиканцу, инвалиду войны, не говорившему по-русски. Он изумленно рассматривал бесконечные полустанки, мелькающие за окном поезда, и спрашивал Хосефину:

— Вот вы уже почти местные. Говорить научились, но объясни мне, почему страна такая огромная, а все города называются Кипьяток?

На одной из станций Хосефина обменяла книгу Беккера на «кипьяток», а за любимую куклу ей дали полбуханки хлеба. После войны, окончив Институт иностранных языков, Хосефина преподавала, переводила, познакомилась с Фиделем и Че Геварой, работала в архивах. И продолжала петь своим чуть надтреснутым голосом. Храню ее кассету с любительской записью народных песен на музыку Гарсиа Лорки. «¡Anda, jaleo, jaleo!» — выстукивает ритм московская испанка Хосефина, преображаясь в цыганку, погонщицу мулов, мавританскую красавицу. На плечах у нее — мантилья, в волосах — гребень. За окнами не Кутузовский проспект, а сады Севильи, фонтаны Хенералифе. В первый год работы Института Сервантеса в Москве мы привезли в театр «Эрмитаж» с концертом одного из лучших испанских бардов, Амансио Прадо, — и познакомили его с Хосефиной. Через несколько лет он вернулся, выступил в Испанском центре, и Хосефина вручила ему листок со своим стихотворением «Allí». Он написал музыку и в третий свой приезд исполнил песню на «слова, рожденные в Москве». Хосефина плакала от счастья и повторяла, что этот день «стоит всего пережитого». Allí и aquí, «там» и «здесь» — «там» церковь Санта-Мария в Гернике и детство, «здесь» прошла жизнь.

К 70-летию эвакуации испанских детей в СССР Хосефина разбирала подшивки старых газет и нашла в «Известиях» за 1937 год репортаж Романа Кармена. Он описывал порт Бильбао, прощание семей, очередь на пароход. Точный глаз оператора выхватил из толпы «красивую черноволосую девочку, которая сжимала в руках куклу и книгу». Хосефина Итурриаран, ребенок войны — московская старуха — встретилась с собой 13-летней.

Вскоре ее пригласили в Испанию, и в гостях она увидела куклу в розовом платье, близнеца той самой, обменянной на хлеб в голодном военном поезде. Конечно, получила «кудрявое сокровище из детства» в подарок и принесла ко мне в Институт Сервантеса — знакомиться. Когда Хосефине вручили испанский орден Изабеллы Католической, она гордилась им меньше, чем той куклой. Она была страстной, донкихотской, настоящей испанкой, в которой жил и «дух трагедии», и «дух музыки», и все разновидности дуэнде. Прах Хосефины захоронен в стене Новодевичьего, хотя она до последнего мечтала о маленьком «уголке» в Испании, чтобы можно было видеть море и писать мемуары, а кто-нибудь раз в день приносил «хотя бы тарьелочку фасоли».